«А еще помню я много серых и жестких зимних дней…» (И.А. Бунин)

А еще помню я много серых и жестких зимних дней, много темных и грязных оттепелей, когда становится особенно  тягостна  русская уездная жизнь, когда лица  у  всех  делались  скучны,  недоброжелательны, – первобытно подвержен русский  человек  природным влияниям!  –  и  все  на  свете,  равно  как  и собственное существование, томило своей ненужностью…

Помню, как иногда  по  целым  неделям несло  непроглядными,  азиатскими метелями,  в  которых чуть  маячили  городские колокольни. Помню  крещенские морозы,  наводившие  мысль на глубокую древнюю Русь, на те стужи, от которых «земля  на  сажень  трескалась»: тогда  над белоснежным городом,  совершенно потонувшим в сугробах, по ночам грозно горело на черно-вороненом  небе белое созвездие Ориона, а утром зеркально, зловеще блистало два тусклых солнца и в тугой  и звонкой  недвижности жгучего  воздуха  весь город  медленно и  дико дымился алыми дымами из  труб и весь скрипел  и визжал  от  шагов прохожих и санных полозьев… В такие морозы замерзла однажды  на  паперти собора нищая дурочка  Дуня,  полвека  шатавшаяся по городу,  и город, всегда с величайшей беспощадностью  над  ней издевавшийся,  вдруг  закатил  ей  чуть не  царские похороны … Как это  ни странно,  тотчас  же вслед за этим  мне вспоминается  бал в женской  гимназии,  – первый  бал, на котором я был.  Дни стояли тоже очень морозные. Возвращаясь после ученья домой, мы с  Глебочкой нарочно шли по той улице, где была женская  гимназия, во  дворе которой уже  выравнивали сугробы по  бокам  проезда к  парадному  крыльцу  и  сажали в  них два  ряда необыкновенно густых и  свежих елок. Солнце садилось, все было чисто, молодо и  все розовело  – снежная  улица, снежные  толстые крыши,  стены домов, их блестящие золотой  слюдой  стекла  и самый воздух,  тоже  молодой,  крепкий, веселящим эфиром входивший в  грудь. А навстречу шли из гимназии гимназистки в  шубках  и   ботиках,  в  хорошеньких  шапочках  и  капорах,  с  длинными, посеребренными  инеем  ресницами  и  лучистыми  глазами, и  некоторые из них звонко и приветливо говорили на  ходу:  «Милости просим на бал!»  –  волнуя этой  звонкостью, будя  во мне первые чувства к тому особенному, что  было в этих шубках, ботиках и капорах, в  этих нежных возбужденных лицах, в длинных морозных ресницах и горячих, быстрых взглядах, –  чувства,  которым суждено было впоследствии владеть мной с такой силою …

После бала  я долго был пьян воспоминаньями о нем и о самом себе: о том нарядном, красивом,  легком и ловком гимназисте в  новом  синем мундирчике и  белых перчатках, который с таким радостно-молодецким холодком в душе мешался с нарядной и густой девичьей толпой, носился по коридору, по лестницам, то и дело пил оршад в буфете,  скользил среди танцующих  по  паркету, посыпанному каким то атласным  порошком, в огромной белой зале, залитой жемчужным светом люстр и оглашаемой с хор торжествующе-звучными громами военной музыки, дышал всем  тем душистым  зноем, которым дурманят  балы  новичков, и был  очарован каждой  попадавшейся  на  глаза легкой туфелькой, каждой  белой  пелеринкой, каждой черной бархаткой на шее,  каждым шелковым бантом в  косе, каждой юной грудью, высоко поднимавшейся от блаженного головокруженья после вальса….

 

Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Живое слово. Постоянная ссылка.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>