«В незабвенную жизни минуту…» Об авторстве любимого романса А.Н. Бунина (Т.В. Краснова)

Среди людей, оказавших влияние на формирование личности и таланта писателя И.А. Бунина, едва ли не первое место занимает его отец. Бунин Алексей Николаевич (1827 – 1906) происходил из дворянского рода, внесенного в  Общий гербовник дворянских родов Российской империи, учреждённый указом императора Павла I в 1797 году.  В молодости Алексей Николаевич был офицером, участвовал в обороне Севастополя (1854–1855), имел земли в  Орловской,   Воронежской и Тамбовской губерниях. Однако ко времени рождения писателя от них ничего не осталось, кроме разрозненных и все убывающих мелких поместий, превращавшихся зимой в «безграничное снежное море», а летом – в «море хлебов, трав и цветов…»[1]

Скупые строки официальной биографии не дают представления о человеке, присутствие которого в жизни писателя оставило глубокий след и не менее глубокую боль, и не объясняют необыкновенной привязанности Ивана Алексеевича к отцу. Эту привязанность чувствовал в себе сам писатель, неоднократно обращавшийся к образу отца в стихотворных и прозаических произведениях. Эту привязанность чувствовали все близкие Ивана Алексеевича и особенно жена  Вера Николаевна Муромцева-Бунина.

 И.А. Бунин:

«Мир для меня всё ещё ограничивается усадьбой, домом и самыми близкими. Вот я уже не только заметил и почувствовал отца, его родное существование, но и разглядел его, сильного, бодрого, беспечного, вспыльчивого, но необыкновенно отходчивого, великодушного, терпеть не могшего людей злых, злопамятных. Я стал интересоваться им и вот уже кое-что узнал о нем: то, что он никогда ничего не делает, – он, и правда, проводил свои дни в той счастливой праздности, которая была столь обычна тогда не только для деревенского дворянского существования, но и вообще для русского; что он всегда очень оживляется перед обедом и весел за столом; что, проснувшись после обеда, он любит сидеть у раскрытого окна и пить очаровательно-шипящую и восхитительно-колющую в нос воду с кислотой и содой и что он всегда внезапно ловит меня в это время, сажает на колени, тискает и целует, а затем так же внезапно ссаживает, не любя ничего длительного… Я уже чувствовал к нему не только расположение, но временами и радостную нежность, он мне уже нравился, отвечал моим уже слагающимся вкусам своей отважной наружностью, прямотой переменчивого характера больше же всего, кажется, тем, что был он когда-то на войне в каком-то Севастополе, а теперь охотник, удивительный стрелок, – он попадал в двугривенный, подброшенный в воздух, – и так хорошо, задушевно, а когда нужно, так ловко, подмывающе играет на гитаре песни, какие-то старинные, счастливых дедовских времен…»[2]

В.Н. Муромцева-Бунина:

«Алексей Николаевич Бунин принадлежал к тем редким людям, которые, несмотря на крупные недостатки, почти пороки, всех пленяют, возбуждают к себе любовь, интерес за благостность ко всем и ко всему на земле, за художественную одаренность, за неиссякаемую веселость, за подлинную щедрость натуры… Он, вообще, жил настоящим, совершенно не умел унывать. Быстро возобновил (вернувшись из Воронежа, куда уезжал с семьей для образования старших сыновей – ред.) дружбу с родными и знакомыми соседями… И, к несчастью, опять начал пить… Он, когда не пил, за столом бывал всегда весел и оживлен, хорошо рассказывал, представлял всех в лицах. Особенно часто вспоминал Севастопольскую кампанию, когда они с братом Николаем, рано умершим, с собственным ополчением отправились на войну. Повествовал, как их по городам встречали колокольным звоном, как он играл в карты с писателем Львом Николаевичем Толстым… Оба они с братом в то время были холостыми и изрядно порастрясли свое состояние. До Севастопольской кампании он никогда не брал в рот вина, а там попробовал…»[3]    

 И.А. Бунин:

«Отец в мои гимназические годы, – вспоминает уже сам писатель, – переживал свой последний подъем; – переселившись в Батурина, заложив его и продав Каменку, – все будто бы с мудрыми хозяйственными планами, – он опять чувствовал себя богатым барином и поэтому, приезжая в город, опять стал останавливаться только в Дворянской, всегда занимая лучший номер. И вот, когда он приезжал, я из дома Ростовцева сразу попадал на два, три дня совсем в другой мир, опять на время становился барчуком, которому все улыбались, кланялись…»[4]

В.Н. Муромцева-Бунина:

 «Иногда отец брал гитару и пел старинные русские песни; пел он музыкально, подняв брови, чаще с печальным видом и производил большое впечатление. В своих стихах «На хуторе», написанных в 1897 году, Бунин дает картину этого вечера:

   Свечи нагорели, долог зимний вечер…

   Сел ты на лежанку, поднял тихий взгляд –

   И звучит гитара удалью печальной

   Песни беззаботной, старой песне в лад.

  «Где ты закатилось, счастье золотое?

   Кто тебя развеял по чистым полям?

   Не взойти над степью солнышку с заката,

   Нет пути-дороги к невозвратным дням!»

   Свечи нагорели, долог зимний вечер…

   Брови ты приподнял, грустен тихий взгляд…

   Не судья тебе я за грехи былого

   Не воротишь жизни прожитой назад!»[5]

И.А. Бунин:

«Мой отец пел под гитару старинную, милую в своей романтической наивности песню, то протяжно, укоризненно, то с печальной удалью, меняя лицо соответственно тем двум, что участвовали в песне, один спрашивал, другой отвечал:

– Что ты замолк и сидишь одиноко,

   Дума лежит на угрюмом челе?

   Иль ты не видишь бокал на столе?

   Иль ты не видишь бокал на столе?

– Долго на свете не знал я приюту,

   Долго носила земля сироту!

   Раз, в незабвенную жизни минуту,

   Раз я увидел созданье одно,

   В коем все сердце мое вмещено!

   В коем все сердце мое вмещено!

Средины песни не помню, – помню только ту печальную, но бодрую, даже дикую удаль, с которой вопрошавший друг обращался к своему печальному другу:

 – Стукнем бокал о бокал и запьем

    Грустную думу веселым вином!»[6]

В.Н. Муромцева-Бунина:

«Эту песню приводит Иван Алексеевич в своем рассказе «Байбаки», потом озаглавленном «В поле», написанном в 1895 году, но и там нет середины. Вероятно, он не запомнил середины песни и писал этот рассказ вдали от отца, в Полтаве, не мог спросить, а потом забыл, так и пропала середина песни, которую так хорошо исполнял его отец. Он даже перед смертью жалел, что забыл ее»…[7]

Запомнившиеся И.А. Бунину строки романса принадлежат поэту Семену Егоровичу Раичу (Амфитеатрову), педагогу и поэту, великолепному переводчику и знатоку античной поэзии.

С.Е. Раич родился в1792 году в семье приходского священника в селе Рай-Высокое Орловской губернии (отсюда поэтический псевдоним Раич, позже ставший официальной фамилией).  Десяти лет он был отдан на учебу в Севскую духовную семинарию, в которой служил преподавателем его старший брат Фёдор Амфитеатров (будущий митрополит Киевский и Галицкий Филарет). По окончании семинарии зарабатывал на жизнь и учёбу частной педагогической практикой. Так, с 1813 по 1819 жил в доме Тютчевых в качестве воспитателя будущего поэта Ф.И. Тютчева.

К 1822 году С.Е. Раич окончил Московский университет по двум факультетам: нравственных и политических наук и словесных наук, первый с дипломом кандидата, второй с дипломом магистра.

С. Е. Раич.

Художник И. Д. Кавелин

Биография С.Е Раича тесно переплетена с литературной жизнью России XIX века. Перечислим лишь некоторые факты.

В Благородном пансионе при Московском университете руководил Обществом любителей отечественной словесности (1827–1830). Собрания общества регулярно посещал воспитанник пансиона М. Лермонтов. «Раич преподавал в классе Лермонтова литературу и, кроме того, руководил кружком. Кружок собирался по субботам, в зале под куполом, где помещалась пансионская библиотека. Здесь, среди книг, жил Раич. В кружке обсуждались сочинения и переводы воспитанников. Лучшие читались потом на торжественных собраниях пансионского общества любителей российской словесности…Лермонтов упоминает Раича в своей пансионской тетради, Раич о нем – в своих воспоминаниях: «В последние годы существования Благородного пансиона, в который вступил я в качестве преподавателя практической Российской словесности, – пишет Раич, – под моим руководством вступили на литературное поприще некоторые из юношей, как-то: Г. Лермонтов, Стромилов, Колачевский, Якубович, В. М. Строев»[8].

С.Е. Раич. Рисунок М.Ю. Лермонтова. 1830-е годы

С.Е. Раич был членом декабристской организации «Союз благоденствия», в 1826 году был привлечен к следствию по делу декабристов, однако по высочайшему повелению дело было прекращено.

В 1839 году С.Е. Раич познакомился в Одессе с Пушкиным. Знакомство продолжалось и далее: три года спустя Раич был в числе приглашенных на чтение «Бориса Годунова» в Москве.

 В качестве издателя С.Е. Раич выпустил альманахи «Новые Аониды» (1823), «Северная лира» (1827), журнал «Галатея» (1829-1830, 1839–1840), некоторые номера журнала «Русский зритель».

С.Е. Раич публиковался во многих известнейших альманахах и журналах своего времени: «Полярная звезда», «Мнемозина», «Северные цветы»,  «Урания», «Северная лира», «Московский телеграф», «Телескоп», «Галатея», «Сын отечества», «Москвитянин», «Атеней».

Стихотворения Семёна Раича «Перекати-поле», «Грусть на пиру», «Соловью» и др. были положены в XIX веке на музыку композиторами А. Варламовым, Н. Титовым, Ф. Толстым. Одно из самых известных произведений поэта – стихотворение «Друзьям» – стало студенческой песней, исполнявшейся под гитару вплоть до тридцатых годов XX века, и, по словам Н. Гербеля, составителя антологиии «Русские поэты в биографиях и образцах» (1873–1888), облетело всю Россию:

Не дивитесь же, друзья,

Что не раз

Между вас 

На пиру весёлом я

Призадумывался… 

За переводы античной поэзии С.Е. Раич был награждён серебряной медалью Российской академии.

Семён Раич скончался 28 октября (9 ноября) 1855 года в Москве, похоронен на Пятницком кладбище (22 участок).

Могила С.Е. Раича на      Пятницком кладбище

Приведем полный текст[9] стихотворения С.Е. Раича «Грусть на пиру», отметив курсивом в нем строки, запомнившиеся И.А. Бунину.

Что ты замолк и сидишь одиноко?
Дума лежит на угрюмом челе!..
Видишь – бокалы с вином на столе!
Полно же мыслью носиться далеко!

Стукнем бокал о бокал и запьем
Мрачную думу веселым вином!..

«Нет! други, если б и самая Геба
С светлой улыбкой младого чела
Нектару в дружний бокал налила, –
Верьте: и самый напиток бы неба
Прежней веселости мне не отдал…
Прочь от меня налитой мне бокал!»

Друг! у тебя навернулися слезы;

Что твое сердце сдавило тоской?
Здесь, пред друзьями, всю тайну открой, –
Горьки ль потери, судьбы ли угрозы,
Иль отравившая душу любовь?
Сдерни, сорви с нас сомнений покров.

«Други! видали ль вы в древней дуброве
Громом нежданным разбитую ель?
Зрели ль, когда, набежавший на мель,
Бренный челнок сокрушался в основе?
Легкие веслы и руль пополам…
Это ваш друг, обреченный слезам.

Долго не знал я на свете приюту,
Долго носила земля сироту,
Долго я в сердце носил пустоту…

Раз в незабвенную жизни минуту –
Раз я увидел созданье одно:
В нем было небо мое вмещено.

Русые кудри вилися струею,
Ластились к шее лилеи белей,
Зыбью ложились на перлы грудей;
Очи – играли моею душею –
Очи, чернее осенних ночей,
Майской у ней улыбались зарей.

С ней я зимой вечерами делился,
Ею одной – и дышал я и жил,
С нею блаженство потоками пил,
С ней… но довольно! я с ней… разлучился!..
Что еще слушать? я все досказал…
Дайте скорей налитой мне бокал…»

В стихотворении С.Е. Раич верен своей поэтической эстетике. Античные мотивы и образы (нектар, напиток неба, богиня Геба), символика поэзии романтизма (бренный челнок, легкие веслы, перлы грудей, шея лилеи белей) соединяются с чисто русскими речевыми оборотами (сердце сдавило тоской, не знал я на свете приюту, носила земля сироту, ею одной и дышал я и жил) вплоть до просторечия (делился, досказал). Именно благодаря этим языковым чертам стихотворение С.Е. Раича, написанное в первой половине XIX века (точного указания нет), перешагнуло рамки своего времени и, положенное на музыку, стало исполняться как городской романс,  распространенный в России в конце XIX – первой половине XX века, авторский по способу создания, но фольклорный по способу бытования.

В написанный в 1895 году рассказ «В поле» И.А. Бунин вводит строки услышанного от отца романса, передавая и его манеру исполнения, и обстановку безысходности и почти отчаяния, которой так соответствовали слова романса.

«Да, я много наделал ошибок в своей жизни. Мне не на кого пенять. А судить меня будет уж, видно, Бог… Вот я ни на кого никогда не имел злобы… Ну, да все прошло, пролетело… Сколько было родных, знакомых, сколько друзей-приятелей – и все это в могиле!

Лицо Якова Петровича задумчиво. Он играет на гитаре и поет старинный печальный романс.

Что ты замолк и сидишь одиноко? –

поет он в раздумье.

Дума лежит на угрюмом челе…

Иль ты не видишь бокал на столе?

И повторяет с особенной задушевностью:

Иль ты не видишь бокал на столе?

Медленно вступает Ковалев.

Долго на свете не знал я приюту, –

разбитым голосом затягивает он, сгорбившись в старом кресле и глядя в одну точку перед собою.

Долго на свете не знал я приюту, –

вторит Яков Петрович под гитару:

Долго носила земля сироту,

Долго имел я в душе пустоту…

Ветер бушует и рвет крышу. Шум у крыльца… Эх, если бы хоть кто-нибудь приехал…»[10]

Как видим, И.А. Бунин запомнил только шесть строк отцовского романса, еще четыре воспроизводил неточно по памяти. Возможно, что стихотворение С.Е. Раича в виде романса исполнялось не полностью.

Однако глубоко символично, что строки С.Е. Раича, положенные на музыку неизвестным нам композитором, вернулись уже народной песней на родину поэта, в Орловскую губернию, в каких-нибудь ста верстах от Рай-Высокого прозвучали в исполнении А.Н. Бунина и дважды вошли в русскую литературу: и как стихи поэта XIX века С.Е. Раича, и как народный романс, включенный в текст рассказа И.А. Бунина «В поле».

____________________________________________


[1] Бунин И.А. Собр. Соч. в 6 томах. М., 1988. – Т.5. – С. 9.

[2] Бунин И.А. Собр. Соч. в 6 томах. М., 1988. – Т.5. – С. 12-13.

[3]Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. – М., 1989. – С.28, 31.

[4] Бунин И.А. Собр. Соч. в 6 томах. М., 1988. – Т.5. – С. 62.

[5] Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. – М., 1989. – С.66-67.

[6] Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. – М., 1989. – С. 67.

[7] Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. – М., 1989. – С. 67.

[8] М. Г. Павлов | Москва в жизни и творчестве М. Ю. Лермонтова | Судьба поколения 30-х годов http://www.e-reading.by/chapter.php/1033308/43/Ivanova_-_Moskva_v_zhizni_i_tvorchestve_M._Yu._Lermontova.html 

{9] Стихотворение С.Е. Раича. Писарская копия 1830-х годов в рукописном “Сборнике стихотворений и песен” (РГБ. Ф. 354. No 214. Л. 21). В “Урании” – первая публикация. http://www.allpoetry.ru/?s=35782

[10] Бунин И.А. Собр. Соч. в 6 томах. М., 1988. – Т.2. – С. 98-99.


Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Контекст. Постоянная ссылка.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>