Озерские письма Ивана Бунина

А. А. Дякина,

доктор филологических наук, профессор, зав. кафедрой журналистики Елецкого государственного университета имени И.А. Бунина .

 

«Подземным ростом души» назвал А. Блок время раннего творческого развития. Для И. Бунина оно совпало с «озерским» периодом, определяемым так и названием места пребывания юного дарования, и страстной жаждой духовного наполнения, которой жил Бунин в родовом поместье.

«Вот я и в Озерках… За последнее время я как-то странно живу –  неопределенно, –  где день, где ночь, – и потому, когда попадаю в Озерки, в тишину небольшой деревушки, я особенно сильно замечаю эту тишину, отдыхаю ото всего, что приходится и думать, и чувствовать… К тому же со вчерашнего вечера я очень спокойно и счастливо настроен, так что день прошел очень хорошо, с самого утра, когда я часов в одиннадцать проснулся в своей комнате. Солнце ударяло в открытые окна и мухи весело шумели на верхних стеклах… Последнее произвело на меня особенно-деревенское впечатление и я долго и с удовлетворением вслушивался в тишину летнего полдня; долго глядел, как солнце и ветер тихо играли в легких и прозрачных листьях кленов, которые стоят у меня под окном, как в поле на противоположном косогоре оставляет ветер подвижный след, убегая темною струею по хлебам… Ласточки без крика одна за другою скользили в саду, а где-то, должно быть, кухаркина девочка напевала тонким-тонким голоском… И такая тишина обнимала со всех сторон, так тихо плыли облака по небу, а я сидел на окне, щурился от солнца, вслушивался и весь наполнялся и грустью, и радостью, и «предчувствием будущего и сожалением о прошлом» (1). Это начало письма, адресованного В. Пащенко, поражает проникновенным лиризмом, удивительной точностью передачи состояния «очарованной души» в один из летних озерских дней.

Уже здесь чувствуется умение Бунина художественно достоверно воспроизводить увиденное, замечать в повседневном нечто совершенно новое, способное вызывать к жизни великое разнообразие подчас противоречивых переживаний. Подобные ощущения начинающий писатель определял как «сентиментальную задумчивость» (с.89) и всячески «оправдывался» перед возлюбленной за неожиданно нахлынувшую «поэтичность». Однако такие переживания не единичны. На лоне природы, в атмосфере родного дома они достаточно часто наполняли сердце Бунина. Он как будто стыдился их внешнего выплескивания и оберегал от посторонних взглядов. Так постепенно складывалось истинно бунинское умение «прятать себя» (Г. Кузнецова) за текстом. В молодости родилось и укрепилось убеждение, что достоинство и порядочность человека согласуются не столько с внешним проявлением, сколько с внутренним миром, составляющим «основание души». Глубинное, сокровенное и есть самое важное в человеке, а тем более – в художнике.

О духовных сторонах жизни прежде всего задумывался Бунин в юные годы. Духовность в самом широком смысле слова уже тогда он положил в основу своих суждений об искусстве, истории, судьбах России. Все, что на этой почве открывал писатель в себе, в современной литературе, в окружающей и прошлой жизни, выливалось на страницы посланий, обращенных к самым дорогим и близким людям: Ю. Бунину и В. Пащенко.

Юлий Алексеевич уехал из Озерок в августе 1888 года, а уже в октябре ему вслед полетело трогательное, немного наивное письмо брата с подробным «отчетом» о домашних делах и проблемах (безденежьи, запоях отца, его нежелании думать о хозяйстве), о своих жизнеощущениях. Последнее крайне важно, так как Бунин фактически остался один, без наставника и духовного руководителя, без близкого человека, которому он привык полностью доверять. Отсутствие брата усиливало тоску по настоящему общению.

«Пишу мало. Гулять совсем почти не хожу. Погода плоха. Недавно как гулял по большой дороге вечером, да грустно! Вечера какие-то тихие и темные… Все тихо, задумчиво, грустно. Было два полных зазимка. Зима, должно быть, скоро. Читать почти нечего. Софья выписала Короленко. Мы с Григорием Андреевичем наслаждались вполне. В самом деле – роскошь. Авдотья Вуколовна иногда плакала. На Казанскую думаем сыграть «Шутников» Островского, да вряд ли выйдет. Играть хочет Петя, я, Григорий Андреевич, Софья, Авдотья Вуколовна, Василий Александрович, Тихон Иванович, Култышка, Ольга Ивановна» (с.16-17).

Как видим, Бунин активно заполнял образовавшуюся лакуну. И что не менее важно – подлинно усадебная атмосфера, несмотря на материальное неблагополучие, все еще не покидала Озерки. Увлеченное чтение, домашние спектакли, обсуждение новинок литературы были неотъемлемой составной общей жизни семьи.

Привычка размышлять над прочитанным переходила в устойчивый профессиональный интерес к искусству слова. Бунин отмечал: «Читал «Крейцерову сонату» – давали Воробьевы; рукопись попалась одна из лучших и верных. Я положительно поражался, сколько правды в ней. Да правда-то такая неприкрашенная; это мне тоже понравилось. Неправда тоже есть – только ведь это не толстовская, т.е. говорит ее Позднышев?» (с.32).

Умение разделять позиции автора и героя, объективно оценивать художественную картину, соотнося ее с реальной действительностью, характеризует проницательность, вдумчивость прочтения, серьезность и ответственность, с которыми молодой Бунин подходил к оценке художественного творчества. Сам он к тому времени был автором нескольких поэтических произведений и статей, опубликованных в журналах «Родина», «Книжках Недели», «Орловском вестнике», «Наблюдателе», «Северном вестнике».

Собственные сочинения Бунин оценивал достаточно скромно, никогда не кичился достигнутым. В письме к Белоусову (Озерки, 1889), отвечая на его предложение, признавался: «Изданного, Иван Алексеевич, у меня ничего нету: издавать мне рано, потому что надеюсь на большее развитие своего таланта. К тому же мне не советуют делать этого многие близкие люди и такие компетентные в литературе лица, как П. А. Гайдебуров. Следовательно, прислать не могу ничего, хотя прислал бы с удовольствием. Нового – тоже почти ничего нет» (с.23-24).

Бунина интересует мнение Белоусова о его творчестве, а также перспективы продолжения отношений и расширения литературных знакомств. Он продолжает: «Читали ли Вы мои стихотворения в «Книжках Недели» и в том числе последнее мое стихотворение в январской книге? В «Книжках Недели» я пишу исключительно. В «Родину» я не давал ничего почти с самого лета… Читали ли Вы в ней мои статьи о поэзии и мою статью о Назарове (№ 28 или 29)? Напишите, кто у Вас есть из знакомых литераторов, каков состав редакции «Вестника»; не знаете ли чего подробного про г. Вдовина… Это один из самоучек, как видно, умный человек…» (с.24).

Бунин неслучайно упоминает о поэтах-самоучках. Его интерес к талантам из народа устойчив. С этих пор и вплоть до «Жизни Арсеньева» художника привлекает процесс рождения творческого сознания, а также влияние «почвы», «среды» на развитие мастерства. Уже в статье «Недостатки современной поэзии» (1888 г.) принцип связи с родной землей стал для Бунина руководящим в оценке подлинности творчества, его укорененности в отечественных духовных традициях.

Несомненно важно, что эти позиции закрепились на раннем этапе поэтического становления самого автора и определили его многогранные поиски. Бунин пробовал себя в разных жанрах (критическая статья, литературное обозрение, поэма, лирическое стихотворение), присматривался к своим современникам, учился у классиков. В письмах множество цитат из Фета, Некрасова, Лермонтова, воспроизведенных по памяти, а потому не всегда точно, но с сохранением смысла и своеобразия звучания, что свидетельствует об органичном, кровном усвоении молодым художником поэтической стихии XIX столетия.

Параллельно с эстетическим сознанием, обогащая и углубляя его, протекало накопление духовного опыта, связанного с сильнейшим чувством Бунина к В. В. Пащенко. «Моя женочка», «зверочек мой ненаглядный», Варюшечка, «моя сладкая, милая», «дорогая моя девочка», «голубочка моя» – такими обращениями пестрят адресованные ей письма. В них столько заботы, тепла и безмерной любви, сколько, пожалуй, встречаешь в самых ярких и значительных произведениях зрелого писателя Ивана Бунина.

Послания к Пащенко – это та высота нравственной ответственности в отношении любви и женщины как предмета поклонения, заботы, поднявшись на которую, художник жил ею всегда. «Откровенность, – выражаясь «высоким стилем», – самый верный залог хороших отношений», — пишет он Пащенко. «А для тех хороших отношений, которыми даже дорожишь страшно, она прямо-таки необходима, желательна в высшей степени. Поэтому буду стараться быть искренним и откровенным насколько возможно сам и прошу и тебя об этом, моя дорогая Ляличка! И вот первая просьба в этом роде: никогда не читай моих писем, никогда не отвечай на них, если только тебе придется читать их… ну, не то что с неприятным чувством, а хотя бы даже с некоторым самым небольшим насилованием себя и с невольной мыслью о том, что пишу не то, что думаю и чувствую, т.е. лгу, проще. Видит Бог, милая Ляличка, как я люблю тебя и как «люблю свою любовь к тебе», как хочу, чтоб она была ничем не запятнанной!» (с.38).

Любовные переживания заводили Бунина не только, как он выражался, в «лиризм», но и в «мысли» (с.41). К примеру, о том, что афористично высказано Ф. Шиллером в «Кассандре»: «Только заблуждение есть жизнь, а знание – смерть». Но насколько оригинален, не по годам мудр взгляд молодого писателя: «…А проснешься, подойдешь к окну, растворишь окно – и все исчезнет совершенно: день свежий, немного пасмурный, но какой-то бодрящий; ветер так и охватывает… Чувство молодости, силы и счастья сразу разольется по всему организму. «Нет, мол, лучше простудиться, чем лежать, лучше верить, чем быть холодным и вялым»… И уйдешь в поле, в лес, уже желтый и полуобнаженный, подымешься куда-нибудь на возвышенность и покорно отдаешься какой-то тихой, хорошей печали. О чем? Мало ли о чем… Да и осень к тому же уже чувствуется. Глядишь и видишь, как ветреный день чист и прозрачен, как широко, необычайно широко раздвинулись пустынные дали… Вместе с настроением еще значительнее и поэтичнее кажется и этот полуосенний день и эти дали и эти поэтично унылые поля…» (с.41). Нераздельное единство природно-человеческого – идея так характерная для многих произведений писателя – проявлена в данном отрывке со всей очевидностью. В изображении такого слияния как необъяснимой Божественной данности уже в ранние годы творчества Бунин неповторим.

И все же следует еще раз подчеркнуть, что все оттенки чувств и настроений этой поры неотделимы от первой сильной любви. «Я еще никогда так разумно и благородно не любил. Все мое чувство состоит из поэзии», – признавался он в письме к брату от 28 августа 1890 года. Подробным «описанием» развития своего состояния за прошедший год Бунин пытается убедить Юлия Алексеевича в том, что случилось нечто невероятное, ранее не испытанное, перевернувшее жизнь. Новизна состояла в том, что чувство развивалось словно по восходящей, оно не было обычной страстью, влечением, свойственным молодости. Неподдельная искренность выливалась в нежные поэтические строки. Ученические в основе своей, они вместе с тем становились ступеньками к подлинно лирическому мастерству.

Грустно будет, коль напрасно

Душу я тебе открыл…

Мало в юности мы ценим

Тех любовь, кто нам не мил… (с.44)

 

* * *

Только б тебя полюбить не напрасно,

Только бы не было слез впереди!..

Только бы кончился день без печали,

Только бы вечер прошел веселей!

Только бы сны золотые летали

Над ненаглядной моей!.. (с.54)

В каждом письме Бунина, кому бы оно ни было адресовано и каких бы проблем ни касалось, всегда содержались отдельные размышления о литературной деятельности. Много таких раздумий, конечно же, в посланиях к брату. Это и понятно, ведь Юлий прекрасно знал состояние дел в современной журналистике, вращался в литературных и издательских кругах, мог посоветовать, деликатно указать на недочеты. Иван Алексеевич обсуждает с ним свои впечатления от прочитанного (скажем, романа Золя или повести Л. Толстого), делится соображениями о композиции произведений, особенностях изображения характеров персонажей, самой манере письма. Масштабность художественного полотна не заслоняет от молодого автора недостатков. У Золя, к примеру, он обнаруживает «описательность» там, где должна быть «изобразительность». Но несмотря на неудачные в некотором смысле детали, общее впечатление, произведенное романом, потрясающее – «сильное, тяжелое».

Подробно, со знанием дела, анализирует Бунин сборник И. А. Белоусова «Из «Кобзаря» Т. Г. Шевченко и украинские мотивы» (Киев, 1887). Структура отзыва вполне убедительна: от общего «хорошего впечатления» до частных достоинств и недочетов отдельных произведений. К числу положительных моментов он относит «легкий и отделанный стих», верность и чуткость переводов, «замечательных по глубине и теплоте чувства». Сетует автору на упущение: без внимания остались лучшие произведения Шевченко, ранее либо не точно переведенные, либо вовсе «нетронутые» никем. «Украинские мотивы» Белоусова вполне удовлетворили молодого, но взыскательного критика, хотя более отмечены им оригинальные стихи, не вошедшие в сборник, но опубликованные ранее в «Вестнике».

Круг чтения и в целом интересов начинающего писателя необычайно широк. Помимо упомянутых еще «Загадочные натуры» Шпильгагена, «Генрих IV» Шекспира, «целый большой том» Аполлона Григорьева, книги по географии, катехизису, истории (с.47), а на выезде – знакомство с подшивками газет и солидных журналов, посещение Л. Толстого, походы в музеи, театры. Бунин определяется в отношении к жизни и литературе. Идет активное становление его поэтического мировосприятия и художественного осмысления бытия. Он выделяет яркие и разноплановые характеры, ситуации, анализирует человеческие «типы», изменившиеся нравы. Вот, к примеру, интересное наблюдение над современным русским мужиком: «Сеньку Новосельского прислали по этапу; пробыл он с месяц, в течение которого он буквально не переставая бил жену, продавал последние мерки ржи и т.п. Теперь наконец ему выдали пачпорт, и он уехал» (с.30) или «Софьина история любви» к какому-то Штейману, вольность их отношений на глазах у всех (с.32).

Отдельные письма Бунина (Озерки, 1888-91 гг.) выдают в нем будущего прекрасного стилиста, умеющего передать душевный порыв, выплеснуть эмоции, точно и «хлестко» сказать о наболевшем:

«Сижу в Озерках… Сейчас на дворе вечер, льет дождь, в темноте шумит мокрый сад, а в зале, где я поселился, холод анафемский… Маши нету, – она уже вторую или третью неделю живет в Глотовом, у Софьи, отец уже лег спать, мать хлебает суп из пшена в девичьей. Сижу один… Ну, брат, должно быть не в одном остроге так не тяжело, как мне одному тут!..» (с.87).

Бунин учится общению с разными людьми, накапливает опыт отношений с издательствами. Теперь молодой автор знаком с читательскими запросами публики, с ситуациями в конкретных журналах, с требованиями редакторов. Для него важна репутация издательства, с которым предстоит сотрудничать (это при том, что выход в свет даже нескольких строк давал возможность дополнительного заработка). Потому к замечаниям своих корреспондентов на сей счет относится крайне внимательно.

На страницах озерских писем немало претензий в адрес журнала «Родина». Бунин оказался в сложной ситуации, ведь именно «Родина» опубликовала его первые стихи и открыла дорогу в литературу. С другой стороны, Юлий Алексеевич и Иван Белоусов предупреждали о падении авторитета и престижа издательства, на что Бунин не мог не реагировать. Судя по письмам, сотрудничество с журналом сходило на «нет».

Что послужило причиной охлаждения молодого автора? Помимо мнения брата и знакомых, конечно же, собственные наблюдения. Один из «поэтов», опубликовавшихся в «Родине», полностью переписал стихотворение Б. Левина, ранее вышедшее в «Живописном обозрении», а редакция не заметила плагиата. Среди авторов журнала «мелькали сомнительные лица», «какие-то Тодоров, Софийский», уподобляться которым или быть одним из них Бунин не желал. Вместе с тем он закрепился в «Орловском вестнике» (часто ездил из Озерок в Орел), где и люди «вовсе не ужасные», и платят 20 рублей в месяц (с.33).

Все это и многое другое, касающееся быта, отношений с В. Пащенко, человеческого, литературного окружения Бунина 1887 – 1891 годов, мы находим в его немногочисленных посланиях этих лет. Четырнадцать писем из Озерок – яркие страницы ранней творческой поры начинающего художника слова, дневник его чувств: радостей и страданий.

В завершение нашего небольшого анализа эпистолярного наследия Бунина озерского периода хотелось бы привести (без комментариев) полный текст его письма к В. Пащенко от 18 июня 1891 года и оставить читателей наедине с самыми сокровенными переживаниями автора:

 

 

 

 

 

 

 

 

Пащенко Варвара Владимировна

“Ты, дорогая моя, знаешь, насколько я ценю твое каждое ласковое слово, каждое проявление твоей нежности ко мне… ты знаешь, зверочек мой, как мне дорог каждый хороший миг нашего прошлого… помнишь, напр., наши дни в редакции в ноябре, хотя бы эту переписку для меня стихотворений?.. помнишь, как ты сказала мне раз в театре, что если даже мы разойдемся, у тебя навсегда останется обо мне “самое светлое, поэтичное воспоминание”? Помнишь? Так уж, наверно, знаешь, что я-то не забуду. И потому – зачем мне говорить, как я отнесся к твоему письму? Милая, хорошая моя!

Ты говоришь, что “жить в семье можно”, что странно было бы, если бы каждый тянул в свою сторону, что “твой протест становится все слабее и слабее”… Как же ты при этом говорила, что ты все равно уйдешь ко мне? Я понимаю, я не смею, да и не за что упрекнуть тебя, Варенька… Я, говорю, вижу, что ты мучаешься, собственно говоря, между рассудком и сердцем. Рассудок – за семью, сердце – за меня… Как же быть? Как я могу помочь? Неужели ты рассудком не любишь меня, не представляешь ничего хорошего в нашем будущем? “Жить в семье можно”, – но разве “надо”? Надо только в том случае, если тебе со мной будет хуже. Если же надо только потому, чтобы, так сказать, не вносить разлад в семью, потому что она налагает известное подчинение требованиям, но ведь это немного не так: в разладе-то и трагизм многих семей и его нельзя устранить подчинением, если раз сердце рвется в другую сторону. Правда, многие подчиняются, – но ведь это опять ведет к массе неурядиц, дрязг и разладов, наполняющих жизнь огромного большинства. Разве это человечно? Если подчинишься требованию семьи в известный час обедать – ломка небольшая, но если допустить кое-что другое…

Повторяю тебе – я понимаю тебя, бесценная моя! Не упрекаю – избавь Бог, боюсь только за то, чтобы требования семьи, исполнение которых, по-моему, не устраняет внутреннего разлада, не пересиливали бы требований твоего сердца… Впрочем, еще поговорим при свидании. Теперь тороплюсь. Рассветает и сейчас надо посылать на станцию к поезду… и хорошо рассветает! Сижу у окон и пишу тебе. Самый свежий степной воздух чувствуется мне в открытые окна из темного сада… Деревня мирно спит короткую летнюю ночь, а уж за садом где-то вдалеке чуть-чуть брезжит рассвет… “Полосой зеленоватой уж обозначился восток; туда тепло и ароматы погнал со степи ветерок”… Как поразительно-художественно и поэтично сказано это у Майкова!..

До свидания, милая, хорошая, ненаглядная моя девочка!.. Ты теперь, должно быть, спишь крепким сном… Только где? Куда ты уехала?

Весь, весь твой, дорогая моя!..

И. Бунин.

P.S. Подумай о том, что я пишу про семью, подумай и сама. Только Богом умоляю – будь откровенна и немного порешительнее. Я перенесу. Избавь Бог, чтобы ты после раскаялась хотя немного! Лучше забудь меня! Это не фраза, не рисовка. Приеду с Измалкова 21-го 8 ч. 40 м. вечера. Встреть, если можно, на платформе, хотя минуту со мною! Девочка! Целую твои ручки, губки, глазки, все, все! 22-го, значит, у Лены? Буду в городск<ом> саду в 9 ч.” (с.89-90).

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Бунин И. А. Письма 1885 – 1894 годов. – М.: ИМЛИ РАН, 2003. – С.88-89. Далее цитируется по этому изданию с указанием в тексте страницы.

Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Контекст. Постоянная ссылка.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>