Елецкая гимназия: истоки дружбы и вражды Пришвина-гимназиста и Розанова-учителя (продолжение)

Следует отметить, что формирование пришвинского миропонимания в гимназии в значительно большей мере шло под влиянием старших учащихся, нежели под влиянием наставников и собственно учебы. По мере взросления Пришвина все более усиливался его интерес к проблемам жизни русского общества, росло стремление к дружбе с гимназистами, имевшими репутацию вольнодумцев, среди которых первенствовал племянник Г.В. Плеханова – будущий видный большевик Н.А. Семашко, выведенный в «Кащеевой цепи» под именем Ефима Несговорова. Благодаря этой дружбе Пришвин очень скоро узнает о существовании революционного подполья, запретной антиправительственной литературы, научится петь международный гимн бунтарей-социалистов французскую «Марсельезу» и усвоит, как ему тогда представлялось, самое главное жизненное правило: стоит только узнать «что-то запрещенное, и вот это понять – сразу станешь и умным» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 85).

Словом, в 1880-е годы в Елецкой гимназии, как и во многих учебных заведениях России, вольнодумство было обычным явлением, а потому весьма популярным у гимназистов было отнюдь не стремление к урокам и учебе, а сомнение в справедливости как государственного устройства, так и мироустройства божественного. Кстати, точно такая же атмосфера духовного нигилизма в учебных заведениях была и двумя десятилетиями ранее, в годы гимназического учения Розанова, который с горечью отмечал, что уже с середины XIX века пропаганда прозападнических революционно-социалистических идей, направленная на разрушение исторического бытия России, стала господствующим течением в русской литературно-критической и общественной мысли. При этом разруха в общественном сознании начиналась с преобразований в системе обучения, с превращения гимназий в полувоенные семинарии, в которых главная роль отводилась не естественным или общественным дисциплинам, а изучению безопасных для правящего режима мертвых языков. Насаждению верноподданичества и чинопочитания было призвано способствовать и устройство при гимназиях домовых церквей, так что учебный день для Михаила Пришвина, как и для всех гимназистов российской державы, начинался «в актовом зале, где каждый день в без четверти девять вся гимназия, от приготовишек до восьмиклассников, выстраивалась на молитву» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 85). А по субботам в том же актовом зале перед портретом императора продолжительное и утомительное общее пение «Боже, Царя храни».

Здесь-то и был, по мнению Розанова, один из истоков юношеского нигилизма: повсюду в России учеников «заставляли всей гимназией перед портретом Государя петь каждую субботу “Боже, Царя храни” <…> Как?

– Конечно, бездушно.

Нельзя каждую субботу испытывать патриотические чувства <…> конечно, мы “пели”, но каждую субботу что-то улетало с зеленого дерева народного чувства в каждом гимназисте: “пели” – а в душонках, маленьких и детских, рос этот желтый, меланхолический и разъяренный нигилизм.

Я помню, что именно Симбирск был родиною моего нигилизма» (Розанов В.В. Опавшие листья. Короб второй // Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. С. 291).

Из компетентного розановского свидетельства о методах воспитания и образования становится понятно, почему у большинства учеников довольно скоро возникало стойкое отвращение как к фарисейски принудительному насаждению религиозности и патриотизма, так и к механическому заучиванию огромного количества оторванных от жизни схоластических мертвых сведений, которые составляли основное содержание гимназической «науки». Рано оставшись сиротой (отца потерял 5-ти лет, а мать – 14-ти), Василий в школьном возрасте жил со старшим братом Николаем, который после окончания Казанского университета служил учителем сначала в Симбирской, а затем Нижегородской гимназии. Как позже вспоминал Розанов, к гимназии он испытывал отвращение и учился плохо, а потому закончил обучение «”едва-едва”, – атеистом, (в душе) социалистом, и со страшным отвращением, кажется, ко всей действительности. Из всей действительности любил только книги» (Розанов о себе // В.В. Розанов: pro et contra. Кн. I. СПб., 1995. С. 38). При этом интересен сам круг чтения, свидетельствующий об идейной атмосфере школьных учебных заведений того времени. Как пишет Розанов, многие гимназисты запоем читали именно тех авторов, которые пропагандировали идеи материализма и демократии, сугубо критически относясь к религии и монархической власти: Белинского, Писарева, Фохта, Бокля. Естественно, что идейно просвещенные подростки учителей-реакционеров ненавидели и боялись. Не случайно, что даже с братом Василий постоянно «ссорился, начиная с 5-6 класса гимназии: он был умеренный, ценил Н.Я. Данилевского и Каткова, уважал государство, любил свою нацию <…> Я же был “нигилист” во всех отношениях, и когда он раз сказал, что “и Бокль с Дрэпером могут ошибаться”, то я до того нагрубил ему, что был отделен в столе: мне выносили обед в мою комнату. Словом, все “обычно русское”» (Розанов о себе. С. 38).

Естественно, что результат образования получался диаметрально противоположным тому, к которому стремилась государственная власть, т.е. из гимназии ученики шли прямиком в атеисты, в народовольцы, в революционеры, поскольку школа и Министерство просвещения, заключал Розанов, были таковы, что, проучившись несколько лет в его училищах, многие становились нигилистами, готовыми идти на штурм самих основ государства, «а “на штурм” идут разбойники, или безумцы, которым “разорвать бы все”, и – тогда “все будут счастливы”» (Розанов В.В. Литературные изгнанники: М., 2001. С. 81). Действительно, последующие события подтвердят ту несомненную истину, что разлагающее влияние революционной идеологии и политики через систему образования и воспитания способно в кратчайшие исторические сроки не только изменить укорененные в многовековой традиции манеры поведения и отношения людей, но и трагически трансформировать их миропонимание и нравственность, в том числе представления о счастье. Именно эта роковая для России трансформация сознания произойдет с целым поколением русских юношей, воспитанных на идеях социализма с его примитивным принципом «простоты и быстроты» решения всех общественных проблем путем революционного насилия. После Октябрьского переворота в статье «В телячьем вагоне», опубликованной московской газетой «Жизнь», Пришвин попытается привлечь внимание сограждан к роковой опасности внедрения логики классовой борьбы в общественное сознание, приведя в качестве примера мечту своего попутчика, юноши-большевика: «Если бы я мог собрать всю буржуазию, всех попов в одно место, в один костер, и мне бы досталось счастье поджечь его, – я бы поджег, я был бы счастлив» (Пришвин М.М. В телячьем вагоне (Жизнь. 1918. № 10. 4 мая) // Пришвин М.М. Цвет и крест. СПб., 2004. С. 193).

Таким образом, не только отупляющая сознание учеников схоластика постановки образовательного процесса и фальшь нравственной атмосферы гимназии, но и мировоззренческий антагонизм взглядов на государственную идеологию, на роль религии и церкви в обществе разделял учащихся и учителей. И постепенно нараставшая  холодность в отношениях Розанова и Пришвина закономерно сменилась открытой враждой, что с глубокой психологичностью будет показано в «Кащеевой цепи». Здесь интересно проследить политические и атеистические мотивы, которые обнаруживаются в контексте противостояния наших героев. В немалой степени этому способствовало свободное хождение по рукам атеистической и революционно-социалистической литературы, сама запретность которой необычайно возбуждала внимание молодежи именно к ней. Поэтому, когда Несговоров обещает принести книгу английского социолога Г.-Т. Бокля, весьма популярного в среде русской либеральной и народнической интеллигенции за свои выпады против монархического деспотизма, то, услышав только, что это «запрещенная книга», что «существует целая подпольная жизнь», Курымушка по своей поэтической натуре из одного слова стал создавать целый мир, «вообразив сразу себе какую-то жизнь под полом, наподобие крыс и мышей, страшную, таинственную жизнь, и как раз это именно было то, чего просила его душа [курсив наш – А.П.]» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 86).

Естественно, теперь стало уже не до учебы: Курымушка страстно желал начать новую, то есть запретную «подпольную и нелегальную жизнь», что в его понимании означало приобщиться к социальному протесту против всего: Бога и общества, монархии и правительства, гимназии и учителей… Надо только поскорее остричь наголо волосы, чтобы все-все заметили и восхитились его готовностью совершать опасные подвиги. И, конечно же, ближе всех к нашему гимназисту, возомнившему себя революционным бунтарем, оказался простой учитель. О преднамеренной готовности, о «заряженности» Алпатова-Пришвина на конфликт свидетельствовало «какое-то смутное решение начать свою жизнь совсем по-другому», с которым он пошел в гимназию в тот судьбоносный для всей последующей жизни день 18 марта 1889 года.

«Первый урок был как раз география. Вошел Козел, сел, заложил ногу за ногу и задрожал, заходила кафедра, затряслась половица и через половицу – и парта. Алпатов стал испытывать точь-в-точь такое же невыносимо противное, как от фарфоровой дамы. Своими зелеными глазами учитель стал перекидываться от лица к лицу. Алпатов упорно смотрел, и когда встретил, то видел, как они зло вспыхнули и остановились, как две кометы – злейшие на всем небе светила. Алпатов опять скривил губы [курсив наш – А.П.], как Коровья Смерть, и от этого Козлу стало, будто он яд принял.

– Ты опять рожи строишь? – сказал он» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 96).

Так с психологического вызова – не только с вызывающе-дерзкого упорного взгляда, но и строящего рожи гимназиста начинается ключевая сцена открытой ссоры Михаила Алпатова с учителем географии Розановым. «Жалобно ударил колокол крестопоклонной недели: в церкви пели “Кресту твоему поклоняемся, Владыко”. При этом звуке Козел тихонечко и быстро перекрестился».

Как мы помним, еще совсем недавно Курымушка, видя, как любимый учитель мелко-мелко крестится, «узнавал в этих крестиках свое детское». Но теперь перед нами оказался уже не юный наивный гимназист, а причастный к революционному подполью борец, решивший демонстративно перед всем классом посмеяться над чувствами религиозной веры учителя: «Алпатов встал.

– Тебе что?

– Пост пополам хряпнул.

– Ну, так что?

– Коты на крыши полезли.

– Что ты хочешь сказать?

– Значит, месяц остался до полой воды.

Козел хорошо понял.

Козел такое все понимал».

Конечно же, учитель хорошо понимал, что ученики хотят втянуть его в невыигрышную и заведомо бесполезную дискуссию о связи еще языческих народных примет с официальным вероисповеданием и о тех методах, какими православие преподается в гимназиях. Поэтому, не желая вступать в препирания с наглеющим буквально на глазах юнцом, Розанов попытался призвать его к дисциплине: «Сейчас же садись и не мешай, а то я тебя вон выгоню. Алпатов сел. Победа была за ним. Козел задрожал ногою, и половица ходуном заходила». Непроизвольная дрожь была вызвана крайней раздраженностью Розанова, который еще раз убедился, что, казалось бы, совсем недавно прилежный и сообразительный ученик, так понравившийся ему своим мировоззренческим романтизмом и поэтичностью натуры, пошел на поводу у известных всей гимназии бесшабашных приверженцев революционно-социалистической идеи и стал быстро превращаться в форменного нигилиста, который настырно продолжал свое: «Вон вы опять дрожите, невозможно сидеть.

– Вон, вон! – кричал в бешенстве учитель.

Тогда Алпатов встал бледный и сказал:

– Сам вон, обманщик и трус. Я не ручаюсь за себя, я не знаю, что сделаю, может быть, я убью.

Тогда все провалилось: и класс исчез в гробовой тишине, и Козел.

Заунывно ударил еще раз колокол крестопоклонной недели. Козел перекрестился большим открытым крестом, принимая большое решение, сложил журнал, убрал карандаши.

– Ты – маленький Каин! – прошептал он Алпатову, уходя вон из класса.

– Козел! Козел! – крикнул ему в спину Алпатов» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 97).

Исходя из приведенного текста, вряд ли можно согласиться с мнением, имеющим широкое хождение в советском пришвиноведении, что в этой истории «налицо только эмоциональная вспышка затравленного подростка. Розанову противостоял еще не столько сознательный борец, сколько ребенок, жаждущий справедливости и сочувствия» (Мамонтов О.Н. Новые материалы к биографии М.М. Пришвина. С. 185). Без всякого сомнения, основная вина в этом конфликте лежит на Пришвине, возмутительное поведение которого на уроке свидетельствовало отнюдь не об эмоциональном протесте якобы «затравленного подростка» против школьной рутины и даже не против конкретного учителя, – это была явная и открытая демонстрация вольнодумства и готовности приобщенного к революционному подполью новобранца к политическому протесту против всей системы власти, а не только правил поведения в гимназии.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что стычка Розанова-учителя с Пришвиным-гимназистом, закончившаяся изгнанием последнего из гимназии с «волчьим билетом», т.е. запретом на обучение в каких-либо средних учебных заведениях Российской империи, также не была исключительно виной лишь ученика-подростка, о чем свидетельствует ряд последующих конфликтных событий, которые можно объяснить не столько революционно-социалистическим нигилизмом или беспутством нравов подрастающего поколения, сколько особенностями характера и психики самого Розанова. Через два года после исключения Пришвина, в мае 1891 года, с ним вновь происходит из ряда вон выходящее скандальное событие – избиение его подвыпившим отцом скромного и очень прилежного первоклассника Михеева. «Со мной случилось несчастие <…> без всякого частного повода, хотя общая причина для случившегося и была, быть может», – растерянно, но вполне самокритично рассказывает Розанов в письме к Страхову. Оказывается, старательный первоклассник после четверки за предыдущий урок географии приготовился слабее, за что и получил «неуд». Поэтому Розанов, находившийся у себя дома и вынужденный оторваться от обеденной трапезы, стал раздраженно объяснять совсем некстати пришедшему отцу, почему он, желая ученику «показать, что к каждому уроку нужно готовиться тщательно, поставил ему 2+ (правда, можно было и 3– поставить)». И вот тут-то родитель, лично убедившись, что учитель начал преднамеренно занижать оценки его сыну, путаясь в словах, стал объяснять, как такая несправедливая предвзятость обидна для любящего отца. Розанов же, видя, что посетитель мямлит одно и то же, по своему обыкновению просто перестал обращать на него внимание и «опустил голову, дожидаясь, пока он простится и уйдет». Естественно, такое открытое пренебрежение было воспринято выпившим для храбрости родителем как принципиальная позиция учителя по отношению ко всей будущей учебе его сына. Внезапно, как пишет Розанов, он ощутил сильнейший удар кулаком по лицу, от которого упал на диван и затем услышал примечательные слова отца: «Быть может, я и погибну, но вот же Вам за детей наших» (Розанов В.В. Литературные изгнанники. С. 254-255).

В этой истории, которую в письмах к Страхову пытается осмыслить Розанов, нельзя не обратить внимание на такие существенные детали, относящиеся как к его субъективному восприятию психологических сторон ситуации, так и к объективным причинам нелюбви к нему учеников, о которых, быть может, невольно Розанов проговаривается. Как проницательно отмечал Пришвин, хотя «Розанов был сам нежный, тихий человек с таким сильным чувством трагического, что не понимал даже шуток, сатиры и т.п., Розанов мог быть, однако, очень злым» (Пришвин М.М. Дневники. 1926-1927. М., 2003. С. 296). Все дело в том, что, вовсе не будучи человеком душевно черствым, Розанов в силу своего глубочайшего отвращения к учительскому труду мог быть не только невнимательным, но и жестоким. «Быть нестрогим с гимназистами я не могу, потому что трудно представить себе, какая это куча умственной шалоспособности, фатовства и лени и совершенной нравственной неразвитости; снисхождение при всей доброй воле даже в голову не приходит, раз видишь их перед собою», – объясняет свою педагогическую точку зрения Розанов. И далее самое главное в отношениях учеников и их наставников, о чем прекрасно знает и безошибочно определяет справедливость позиции того или иного учителя каждый из нас, ибо все мы без исключения прошли какое-либо учебное заведение. Розанов откровенно сознается, что в отличие от всех гимназических учителей, в большинстве своем индифферентно относящихся к своему предмету и к ученикам, именно «на меня, строгого не по главному предмету, обрушивается их ненависть; но я выдерживаю ее довольно спокойно и даже не делаю ничего, чтобы ее рассеять, и только строгостью классной дисциплины не допускаю ее ни до малейшего выражения. Не знаю, так ли я поступаю [курсив наш – А.П.]» (Розанов В.В. Литературные изгнанники. С. 257).

Увы и увы! От Розанова-педагога можно бы ожидать большей проницательности, да и сомнение его было более чем оправдано: ведь в том-то и состояла главная причина, обусловившая появление клички, данной гимназистами Розанову, – «Козел», которая отражала не только оценку внешнего вида, но прежде всего личностные, на морально-бытовом уровне четко выраженные особенности характера учителя: ничем не оправданные упорство и злобность, неуравновешенность и капризная мстительность, переходящая в мелочную придирчивую несправедливость по отношению к несимпатичным ему ученикам.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В.В. Розанов

Ученикам гимназии, отмечает Пришвин, бросались в глаза не только «торчащие в разные стороны рыжие волосы, глаза маленькие, зеленые и острые, зубы совсем черные» Розанова-учителя, но и весьма неприятная манера во время разговора «далеко брызгаться слюной» (Кащеева цепь. С. 67). Примечательно, что аналогичное негативное впечатление произвела внешность Розанова также и на учеников прогимназии г. Белого, куда он в 1891 году перевелся из Ельца.

«Среднего роста, рыжий, с всегда красным, как из бани, лицом, с припухшим носом картошкой, близорукими глазами, с воспаленными веками за стеклами очков, козлиной бородкой и чувственными красными и всегда влажными губами, он отнюдь своей внешностью не располагал к себе» (Обольянинов В.В. В.В. Розанов – преподаватель в Бельской прогимназии (письмо в редакцию) // В.В. Розанов: pro et contra. Кн. I. С. 246).

Именно нравственными критериями оценки повседневного поведения своих наставников, но отнюдь не партийно-классовыми, психоаналитическими или социологическими соображениями, как это выглядит у некоторых пришвиноведов, руководствовались в действительности ученики Елецкой мужской гимназии, давая прозвища своим наставникам: инспектор «любит читать смешные рассказы Гоголя и сам первый смеется; угодить ему просто: нужно громче всех смеяться. Когда он читает, то хохот идет в классе, как в обезьяньем лесу, за это и прозвали его Обезьян. Есть еще надзиратель Заяц, сам всего до смерти боится, но ябедничает, доносит, нашептывает; с ним надо поосторожнее. Козел, учитель географии, считается и учителями за сумасшедшего; тому – что на ум взбредет, и с ним все от счастья» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 62).

 

 

 

 

Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Контекст. Постоянная ссылка.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>