Елецкая гимназия: истоки дружбы и вражды Пришвина-гимназиста и Розанова-учителя (окончание)

Такое характерное отношение Розанова к ученикам («с ним все от счастья») описывает Пришвин в «Кащеевой цепи», безусловно, рассказывая не только об атмосфере учебы в Елецкой мужской гимназии, но и о болезненной неуравновешенности розановской психики, как она воспринималась гимназистами, наблюдающими беспричинную злость учителя: «Козел обвел своими зелеными глазками класс пронзительно и как раз встретился с глазами Курымушки. Так у него всегда выходило, – встретится глазами и тут же непременно вызовет. Ни имен, ни фамилий он не помнил; ткнет пальцем на глазок, и выходи» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 68). Кроме собственно учительства, доставлявшего Розанову невыносимые страдания по причине психологической неприспособленности к однообразному и монотонному преподавательскому труду, его жизнь осложнялась столкновениями с рядом коллег-преподавателей из-за духовного неприятия им самой атмосферы провинциального затхлого бытия, в котором царят нравы безмыслия, ежедневной одуряющей игры в карты до полуночи, холостяцкие пьянки и мелочное сплетничание.

Многие ученики Елецкой гимназии, как передает в «Кащеевой цепи» Пришвин, понимали, что Розанов свое учительство просто ненавидел. Да и сам он чистосердечно писал: «В каждом часе, в каждом повороте – “учитель” отрицал меня, “я” отрицал учителя. Было взаиморазрушение “должности” и “человека”. Что-то адское <…> Ну, что толковать – сумасшествие» (Розанов В.В. Литературные изгнанники. С. 22-23). Как мы видим из данной переписки, для Розанова была нужна всего лишь искра, любой малейший повод для психологического срыва, чтобы, потеряв самообладание, в бешенстве кричать на гимназиста и выгонять его из класса, как это случилось в истории с Алпатовым-Пришвиным. А для последнего сближение с покровительствующим ему после неудачного путешествия в неведомую Азию-Америку учителем закончилось одним из тех крутых поворотов судьбы, которые влекут необратимые изменения жизни: «В четвертом классе я говорю Розанову дерзость: “Если вы мне выведете двойку по географии, я не знаю, что сделаю”. Розанов, тогда больной (душевно), ставит в Совете: “Или он, или я”. Совет исключает меня. Это как смертная казнь. Побег в Америку, исключение из гимназии – два крупнейших события моего детства, определяющие многое в будущем» (Пришвин М.М. Дневники. 1918-1919. М., 1994. С. 366).

Возможно, к проступку явно незаурядного ученика Розанов мог бы отнестись более снисходительно, если вспомнить, что и сам он учился плохо, также был второгодником и постоянно терпел придирки директора Симбирской гимназии по кличке Сивый, поскольку «всегда был “коноводом” (против начальства, учителей, особенно против директора)» (Розанов В.В. О себе и жизни своей. М., 1990. С. 55). Ответ на этот явно напрашивающийся вопрос Пришвин услышит лишь через двадцать лет, во время петербургской встречи с Розановым в ноябре 1909 года: «Я не мог поступить иначе: или вы, или я <…> Это был единственный случай… “А с Бекреневым?” – хотелось спросить. Он рассказывает, как плохо ему жилось учителем гимназии <…> Казалось, что с ума схожу… и сошел бы… Я защищался эгоистично от жизни… В результате меня не любили ни ученики, ни учителя…» (Пришвин М.М. Ранний дневник. С. 226). Из этого диалога становится ясно, что нервные срывы и ссоры у Розанова были неоднократно: не только с юным Пришвиным или с отцом первоклассника Михеева, но еще и с Бекреневым, по-видимому, тоже учеником Елецкой гимназии. Безусловно, Розанов был также по-своему «заряжен» на конфликты прежде всего из-за своей духовной неприспособленности к учительскому труду, часто доводившему его до нервного истощения.

Поэтому понятно, что угрозы 16-летнего гимназиста Розанов чисто психологически не мог оставить без внимания, тем более, что несколькими годами ранее хорошо знакомый ему 60-летний классный надзиратель Иван Павлович Леонов уже был избит одним из исключенных из гимназии учеников. И вполне объяснимым было не только обращение Розанова к руководству гимназии по поводу происшедшего, но и желание защитить себя. 

 

 

 

 

 

 

 

В.Д. Бутягина в молодые годы

Так, в книге «Смертное» (1913) Розанов вспоминал о разговоре со своей невестой Варварой Дмитриевной Бутягиной весной 1889 года: «В Ельце кой-что мне грозило, и я между речей сказал ей, что куплю револьвер» (Розанов В.В. Смертное. М., 2004. С. 540). Об этом же стремлении постоять за себя говорилось и в письме к Страхову от 21 марта 1889 года, когда речь шла о стычке с неким гимназистом (это был именно Михаил Пришвин) и своем мнении о последующих событиях: «3-го дня и со мной случился казус: поставил я ученику 4-го класса, не умевшему показать на карте о. Цейлон, двойку. Он пошел на место, сел, а потом встал и говорит: “Если меня из-за географии оставят на 2-й год, я все равно не останусь в гимназии, и тогда с Вами расквитаюсь”, и еще что-то, я от волнения не расслышал: “Тогда меня в гимназии не будет – и Вас не будет”; поговорил и сел. Через несколько минут встает: “Я это сказал в раздражении, когда я раздражаюсь – никогда не могу себя сдерживать, и прошу у Вас извинения”. Я попросил его сесть на место: “Я сяду, но вот запомните, что я уже перед всем классом извинился”». Затем разговор продолжился уже в карцере. «Он был раньше уже записан, и я как дежурный классный наставник сидел с арестованными. “Что побудило Вас к поступку такой важности и каковы вообще Ваши представления о людях, с коими Вы вступаете в отношения?” – спросил я его; он мне разъяснил, что вообще никого не считает выше себя, а пригрозил мне потому, что хочет выделиться из среды класса, показать, на что он способен; но, вообще, расспросы мои нашел длинными и сказал, что через 2 часа к нему придет репетитор и что ему нужно приготовить к его приходу греческий перевод…».

Далее Розанов приводит неожиданные подробности о материальном положении пришвинской семьи, которое традиционно считалось очень бедственным, поскольку сам Пришвин неоднократно писал, что после смерти отца имение оказалось заложенным по двойной закладной и мать всю жизнь была вынуждена экономить, «работать на банк». В упомянутом же письме к Страхову Розанов объясняет пришвинский поступок закономерным следствием поведения избалованного богатством недоросля: «У этого ученика более 150 000 капитала, и он любимец матери <…> я все это знал и видел, где корень того, что в IV классе он уже никого не считает выше себя. Сегодня на 2-м уроке написал директору докладную записку о случившемся, в большую перемену собрался совет, и все учителя единогласно постановили уволить. Завтра ему объявят об этом, а я сегодня после уроков купил трость, ввиду вероятной необходимости защищаться от юного барича» (Розанов В.В. Литературные изгнанники. С. 200-201).

В отношении действительного материального благосостояния пришвинской семьи некоторый свет проливает дневниковая запись писателя от 19 мая 1920 года, когда перед отъездом из Ельца на родину жены в Смоленскую губернию Пришвины распродавали ненужное имущество: «Когда все шубы и всякие вещи, оставшиеся мне от умерших родных, были проданы, – я задумался и говорю доктору:

– Там еще валяются у меня какие-то аннулированные бумаги сестры.

– Покажите-ка!

Стали их рассматривать, и вот тут нашлось казначейское обязательство на 6000 р.

– Да ведь это деньги! Позвольте, да сколько же это? 6000 рублей, ведь это 60 тысяч! нет… как 60 т., ведь рубль тот прежний, т.е. рубль – тысячи. Поздравляю: 600 тысяч! – Немного подумал: – Нет, как же 600 т. – 6 миллионов.

– Вы смеетесь!

– Да нет же, считайте: 6 мил.

– Да, 6 миллионов.

И я стал миллионером» (Пришвин М.М. Дневники. 1920-1922. С. 66).

 

 

 

 

 

 

М.М. Пришвин

Многие годы это место из пришвинских дневников никак не комментировалось. И вот в конце 2003 года в елецкой газете «Красное знамя» появилась заметка краеведа В. Горлова «Бедные Пришвины?», которая внесла ясность. «Новые, неизвестные ранее документы о Пришвине разысканы в Липецком архиве, – пишет автор заметки. – Моя внучка Софья Успенская <…> прочла документ 1915 года о нотариальном разделе в селе Хрущево имения матери писателя Марии Ивановны ее наследниками <…> Найденный документ о разделе подтверждает, что имение в 1915 году действительно находится в залоге. Но не отец, а мать взяла 1 июля 1887 года (отца уже 7 лет не было в живых) ссуду в 5000 рублей звонкою монетою у особого отдела Государственного дворянского земельного банка с льготным сроком отсрочки погашения на пятьдесят шесть лет (до 1943 года!). И еще один интересный документ удалось обнаружить – план 1908 года имения сестры писателя Лидии Михайловны Пришвиной. Очень похоже, что мать в начале ХХ века купила, как приданое для дочери, соседнее имение П.И. Лаухина» (Горлов В. «Бедные Пришвины?» // Красное знамя. Елец, 2003. 6 декабря. С. 4).

Таким образом, приведенные елецким краеведом сведения и дневниковое подтверждение самого писателя, несмотря на разночтение в цифрах (вполне допустимое в силу возможной ошибки или каких-то неизвестных обстоятельств денежного займа), достоверно свидетельствуют о реальном, т. е. далеко не всегда бедственном материальном положении семьи Пришвиных. Вероятно, этим объясняется и сама возможность будущего писателя поехать на учебу за границу, где он в поисках наилучшего места учебы сменил ряд университетов: сначала полгода учился в Берлинском на биологическом отделении, затем полгода в Иенском. И лишь после года блужданий по лекциям «окончательно переезжает в Лейпциг. Здесь он начинает с коммерческого института, казалось ему, самого практического <…> потом Пришвин переходит на агрономическое отделение по свиноводству» (Пришвина В.Д. Путь к Слову. С. 76-77). Об отсутствии стесненности в средствах свидетельствуют и поездки по городам Германии, где он, будучи студентом, знакомится с местами, где жили и творили Гете, Вагнер, Ницше, а также неоднократные поездки к невесте во Францию в Париж. Разумеется, понятно и неизменное стремление писателя изображать бедность своей семьи, что вполне оправдано самими реалиями его существования в рабоче-крестьянском государстве, воинствующие идеологи коего и так враждебно относились к выходцам из сословия помещиков, к которому по рождению принадлежал и Пришвин.

Подводя итог размышлениям об истории с изгнанием Михаила из гимназии, следует все же посочувствовать и ему: исключенный с «волчьим билетом» и без малейшей надежды на дальнейшее образование, на пороге юности будущий писатель оказался на краю бездны. В растерянности и по-детски беспомощно он уже думал о самоубийстве. Об этой полосе жизненных неудач Пришвин позже напишет так: «В связи с чтением “Кащеевой цепи” <…> вспомнилось, что, когда после исключения моего из Елецкой гимназии Розановым Алеша Смирнов прислал мне сочувственное письмо с обвинением во всем Розанова (все были против исключения, он один), я ответил ему: “Дорогой Алеша, не вини Розанова – я сам во всем виноват. Я даже хотел было застрелиться, и револьвер есть, но подумал, и оказалось – я сам виноват, так почему же стреляться, – и вот не стал”. Что-то в этом роде написал, а умный Алеша письмо снес в гимназию, а из гимназии оно попало к матери, к Дуничке, и вот почему все стали ухаживать за мной, как за больным и хорошим мальчиком» (Пришвин М. О Розанове. С. 200). Как видно, желание Розанова обзавестись револьвером для самообороны не было беспочвенным в контексте обычаев Ельца того времени, хотя сам Пришвин-гимназист, по его воспоминаниям, вовсе и не намеревался применить имевшееся у него оружие.

Конечно же, юношу тяготили угрызения совести, поскольку он все-таки нарушил материнский «запрет своей природе». Не меньшей была и боль от обиды из-за непонимания, почему учитель Розанов, заступившийся за него после инцидента с побегом «в Азию», выгнал «за поведение». Хотя позже писатель с благодарностью будет вспоминать гимназию именно за то, что в ней ему привили веру в непреходящую важность «отметки за поведение» как символического знака человеческого достоинства, из понимания сущности которого родится его экзистенциальный мировоззренческий вывод об искусстве как творческом поведении: «Итак, в науке – метод, в морали – поведение, а что в искусстве? <…> Описать свою жизнь как поведение с вытекающим из этого искусством» (Пришвин М.М. Глаза земли // Собр. соч.: В 8 т. Т.7. М., 1984. С. 156). Не только художественно ярко, но и с глубоким психологизмом писатель покажет в «Кащеевой цепи», как складывалась жизнь Курымушки из следующих одна за другой катастроф, ибо движущей динамикой сюжета повести станет происходивший в реальной жизни процесс драматического развития мировоззрения героя романа, который «ставит свою лодочку на волну великого движения» и чье индивидуальное «хочется» будет определяться сверхличным «надо», доминирующим «в океане необходимости всего человека» (Пришвин М.М. Незабудки // Пришвин М.М. Весна света. М., 2001. С. 331).

Очевидно, есть все основания считать, что гимназический конфликт между Розановым и юным Пришвиным имел не личностный, а социальный и даже мировоззренческий характер. И подобные столкновения ученика с учителями не были явлением исключительным: система дореволюционного образования своими порядками нередко создавала невыносимые условия для наиболее одаренных и независимых своих питомцев. Одним из таких примеров является история пребывания в той же Елецкой мужской гимназии Ивана Бунина, который, как и Михаил Пришвин, дважды оставался на второй год и, не окончив четвертый класс, был исключен из-за своего отказа продолжать учение. Правда, история Пришвина была совершенно иной, поскольку его изгнание из гимназии было прямым результатом ссоры с учителем.

Так из гимназического детства и на всю жизнь завяжутся непростые отношения с Розановым, сыгравшим в судьбе будущего писателя изначально двойственную роль: с одной стороны, любимого учителя, а с другой – врага, исключившего его из гимназии. Но самым главным стала психологическая травма, которая всю жизнь переживавалась Пришвиным как первая жизненная катастрофа, и в душе художника надолго осталось ощущение бессилия перед роком жизни, при столкновении с которым личность вновь становится по-детски маленькой. «Это была коренная неудача. Казалось тогда: сбили тебя в дорожную канаву на основном жизненном пути, а сами всей массой весело дальше идут по хорошей дороге, – с кого спрашивать?» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 99). Субстанциальное чувство вины исключенного гимназиста переводило зло внешнего мира – огромную цепь Кащея, сковавшую людей в их стремлении к счастью, свободе и творчеству, в цепь внутреннюю, которая теперь уже «завертывалась вокруг своего “я”, и эта цепочка оказалась сильнее, чем вся великая цепь». Более того, страдальческое и сковывающее волю личности ощущение «я – маленький» становилось в сознании «осью всего порочного круга» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 398). Так из сказочного образа объективно-неохватного зла Кащеева цепь для Миши Пришвина после изгнания из гимназии обратилась в символ личной неудачи в жизни, и философема «я – маленький» кровоточащей раной войдет в мировоззрение художника, многие годы порождая комплекс личной вины даже за объективно независимые от его воли обстоятельства.

Однако первая жизненная неудача не сломила будущего писателя. Идея индивидуального бессилия человека пред безликим злом Кащеевой цепи («я – маленький»), которую Пришвин будет психологически и мировоззренчески изживать в себе на протяжении десятилетий, в творчестве писателя воплотилась в мифологически-сказочных художественных образах встречи героя-ребенка с внешним миром. Мир либо примет, либо отвергнет человеческое дитя, которое или храбро преодолеет все испытания судьбы, или навсегда останется безликим «маленьким», доказывая тем самым величие большого Мира и ничтожество человека. В Дневнике и прозе писатель философски и художественно будет осмыслять разнообразные типы столкновения человека с огромным и грозным миром, показывая, как в борьбе с Кащеевой цепью зла «я – маленький» становится творческой личностью.

Именно эту мировоззренческую целеустремленность юного героя и уловил Горький, прочитав в 1923 году подаренную Пришвиным первую часть его «Кащеевой цепи»: Ваш «Курымушка – удивительная личность», отмечая курсивом само слово «личность» (Горький М. Письмо М.М. Пришвину 20 ноября1923 г. // Собр. соч.: В 30 т. Т. 29. Письма, телеграммы, надписи. 1907-1926. М., 1955. С. 418). Но, как известно, личность требует от мира гораздо больше, чем требуют от него удовлетворяющиеся повседневностью обыкновенные люди, и обычно накликает на себя непростую судьбу. Уже в зрелые свои годы Пришвин, вспоминая о той роли, которую в его гимназические годы сыграл Розанов, скажет, что самое «большое значение в моей жизни имели два события в детстве и отрочестве: первое – это побег из Елецкой гимназии в какую-то прекрасную свободную страну Азию, второе – исключение меня из Елецкой гимназии. Первое событие впоследствии определило меня как путешественника, охотника, художника слова и сказителя, второе – как искателя добрых человеческих отношений или как гражданина. В этом столкновении свободы и необходимости началась моя сознательная жизнь» (Цит. по: Пришвина В.Д. Путь к Слову. С. 48-49). Так в 16 лет окончилось гимназическое обучение Пришвина – первый этап развития его личности, завершившийся катастрофой в результате рокового столкновения с Розановым.

 

 

Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Контекст. Постоянная ссылка.

2 комментария Елецкая гимназия: истоки дружбы и вражды Пришвина-гимназиста и Розанова-учителя (окончание)

  1. Олейник Ирина пишет:

    Замечательная статья

  2. Татьяна Дыкина пишет:

    спасибо! Очень интересно увидеть известный конфликт с разных точек зрения!

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>