ЕЛЕЦКАЯ ГИМНАЗИЯ: ИСТОКИ ДРУЖБЫ И ВРАЖДЫ ПРИШВИНА-ГИМНАЗИСТА И РОЗАНОВА-УЧИТЕЛЯ

Подоксенов Александр Модестович,

доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой историко-культурного наследия Елецкого государственного университета имени И.А. Бунина.

В первый класс Елецкой классической мужской гимназии будущий писатель поступил по обычаям того времени в десятилетнем возрасте, т.е. в 1883 году, после предварительного начального обучения в семье. В отличие от старшего брата Николая учеба у Михаила сразу не задалась и дважды (в первом и третьем классе) он остается на второй год. «Я совершенно не в состоянии понимать, что от меня требуют учителя. Мучусь, что огорчаю мать единицами и за успехи, и за поведение», – вспоминал позже Пришвин (Пришвин М.М. Дневники. 1918-1919. М., 1994. С. 365). Тем не менее, несмотря на неудачи в учебе, именно в гимназические годы свершаются те судьбоносные поступки и события, предопределившие направление жизненного пути писателя. Отец писателя, хотя и был выходцем из купцов, вел праздный образ жизни барина и хозяйство вел беспечно. Более всего он любил «звонкую жизнь» и был «страшный картежник, охотник, лошадник – душа Елецкого купеческого клуба» (Пришвин М.М. Дневники. 1923-1925. М., 1999. С. 98). В 1880-м году он проиграл в карты имение и конский завод и, не пережив несчастия, умер, оставив жену с пятью детьми, которых предстояло вывести в люди.

Художественно ярко Пришвин изобразит в автобиографическом романе «Кащеева цепь» ход развития личности юного гимназиста Курымушки – Михаила Алпатова, в сознании которого в процессе духовной рефлексии и переоценки детского миропонимания формируются новые интересы, потребности и мотивы, идеалы и принципы, цели и убеждения.

В самом деле, пережитое в ранние ученические годы оказало решающее влияние на всю последующую жизнь. Уязвленное самолюбие второгодника, душевное одиночество и тоска по романтическим приключениям, унаследованные вместе с беспокойной отцовской кровью, порождали у мальчика мечты о неведомой стране, где могли жить легендарные «голубые бобры» из рассказов рано умершего отца и куда стремились сказочные безземельные Адамы в поисках Золотых гор на Белых водах. «Чувство дали – когда я бежал из гимназии, это было не чувство дали? Нет, оно было. Я помню эту горечь, что “Азии нет” (то есть дали нет, и некуда бежать). Из одиночества рождается даль <…> Так всю мою жизнь определила одна эта нота души: стремление в даль и к другу» (Пришвин М.М. Дневники. 1905-1954 // Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 1986. С. 541).

Чувство одиночества как доминирующее переживание в душе Курымушки (семейное прозвище Миши Пришвина) было связано как с мечтой о голубых бобрах в неведомой стране, где все солнечное и голубое, так и с одним из событий раннего детства, когда в азарте игры он ушиб девочку, став «через это у взрослых преступником, и никто из товарищей не заступился за меня, не объяснил, что я спустил девочку из окна как представитель всех. Это, собственно, и было одним из пра-феноменов моей жизни, моего одиночества, моей глубины и устремления к другу» (Пришвин М.М. Дневники. 1905-1954. С. 541-542). Кстати оказалось и чтение полюбившейся на всю жизнь книги Майн Рида «Всадник без головы», которая, по признанию писателя, предопределила весь его будущий романтизм и тягу к путешествиям: «У меня была такая душа, что раз гуси летят, то и я с ними лечу…» (Цит. по: Пришвина В.Д. Путь к Слову. М., 1984. С. 44). Поэтому в биографии маленького гимназиста побег вместе с тремя товарищами в сентябре 1885 года из Ельца в загадочную Азию представляется действительно неизбежным, поскольку обусловлен был не столько желанием избавиться от проклятой латыни, сколько романтичностью детского мировосприятия и особой склонностью к путешествиям. Событие это, казавшееся для большинства ребяческой шалостью, будущий писатель пережил настолько глубоко, что не забывал всю жизнь, и побег в Азию, действительно, стал поворотной символической вехой его судьбы и мировоззрения.

Необыкновенность поступка гимназистов смог оценить толькопришедший через два года после «побега в Азию» их новый учитель истории и географии, о чем с неизменной признательностью вспоминал Пришвин: «Всех этих балбесов, издевающихся над мечтой, помню, сразу унял Розанов: он заявил и учителям и ученикам, что побег этот не простая глупость, напротив, показывает признаки особой высшей жизни в душе мальчика. Я сохранил навсегда благодарность Розанову за его смелую, по тому времени необыкновенную защиту» (Пришвин М. О Розанове // Контекст-1990: Литературно-теоретические исследования. М., 1990. С. 169-170). Следует обратить внимание на ряд временных нестыковок в интерпретациях этого события многими исследователями пришвинского творчества. Так, в решении Педагогического совета от 16 сентября 1885 года говорилось, что «совет постановил: ученика 2 класса Николая Чертова уволить из гимназии <…> а остальных, Пришвина, Тирмана и Голофеева, подвергнуть продолжительному аресту с понижением отметки поведения за 1-ю четверть учебного года» (Мамонтов О.Н. Новые материалы к биографии М.М. Пришвина // Русская литература. 1986. № 2. С. 177). Розанов же перевелся из Брянска в Елец преподавателем гимназии только в августе 1887 года. Поэтому широко распространенное в пришвиноведении мнение, что будущий писатель после побега с товарищами в «Азию» был оставлен в гимназии именно благодаря розановскому заступничеству, основано исключительно на художественной легенде Пришвина о роли Розанова в данном случае.

Очевидно, что романтизм восприятия мира, свойственный всем истинным художникам и поэтам, был так же глубоко присущ и Розанову, обладавшему способностью ощущать в других людях те духовные мотивы, которые родственны его мироощущению: «Страна обетованная, которая есть тоска моей души, и спасающая, и уничтожающая меня – я чувствую, живет целиком в Розанове, и другого более близкого мне человека в этом чувстве я не знаю. Недаром он похвалил меня еще в гимназии, когда я удрал в “Америку”.

– Как я завидую вам! – говорил он мне» (Пришвин М.М. Ранний дневник. 1905-1913. СПб., 2007.С. 197).

Уже став известным литератором, Пришвин еще раз отметит особую значимость тех судьбоносных поступков, которые определили особенности его мировоззрения и творчества: «…уже в детстве стал передо мной вопрос об отношении сказки к жизни. Это перешло потом в бунтарство, метавшее меня из одного учебного заведения в другое, из страны в страну. И вот куда, – в природу детства, а не в готические окна надо смотреть исследователям истоков романтизма» (Пришвин М.М. Охота за счастьем // Собр. соч.: В 8 т. Т. 3. М., 1983. С. 12). Детский побег в Азию-Америку, предопределивший всю дальнейшую жизнь, символически соединил реальность с легендой, когда романтический творческий порыв мечты оказывается связан с преодолением жизненных обстоятельств: «Этот вопрос о действительности и легенде мне был поставлен еще в детском моем путешествии в фантастическую Азию <…> в глубине души я берег свою Азию и, наверно, потому и метался из стороны в сторону, чтобы в конце концов доказать реальность своей Азии» (Пришвин М.М. Охота за счастьем. С. 16).

В годы пребывания в Елецкой гимназии в духовном мире Курымушки происходят важные изменения, связанные с переходом от чувственного мировосприятия на уровень рационального осмысления политического, естественнонаучного и религиозного взглядов на мир с присущими им противоречиями идеалов, целей и ценностей. При этом духовная атмосфера в гимназии не способствовала уважению к власти и укреплению религиозной веры, которые традиционно воспитывались у русского юношества XIX века в семье. Пришвин воспоминал, что уже на бытовом уровне у гимназистов возникал стихийный протест против религии и власти. «Нас, ребят, водили в собор всей гимназией и мучили, оттого мы становились неверующими. И мы были правы: мы веру понимали как свободу, а нам ее давали как принуждение» (Цит. по: Пришвина В.Д. Путь к Слову. С. 32).

Примечательно, что Розанов также отмечал негативное влияние на духовное развитие учащихся моментов принудительности религиозно-нравственного воспитания. Основным недостатком традиционного преподавания православия в учебных заведениях, считал он, является тупое зазубривание имен патриархов и пророков наподобие зубрежки математики и географии. В результате схоластическое буквоедство губило духовную сущность религии и в сознании ребенка происходил отказ от главного – «размышлений над нравственными законами, над заповеданиями совести человеческой, какие оставил миру и человеку Христос <…> Нет ничего печальнее тех длинных славянских текстов, которые полу-разумея их, выучивают на память ученики гимназий <…> Память обременена, а совесть не просвещена. Да, совесть, ибо конечно суть Закона Божия и его миссия на земле – будить и просвещать разбуженную совесть» (Розанов В.В. Закон Божий в училищах // Собр. соч. Около церковных стен. М., 1995. С. 73). И, вспоминая о собственных школьных годах, Розанов писал, что при таком обучении «оканчивали курс мы в гимназии сплошь лютыми безбожниками, и какое-нибудь религиозное чувство во мне пробудилось только в университете», по мере осознания простой истины, что подлинная «религия вовсе не наука; и представляет глубокую педагогическую ошибку, а главное религиозную ошибку, подходить к ней с приемами наукообразной передачи и наукообразного усвоения» (Розанов В.В. Слово Божие в нашем ученье // Собр. соч. Около церковных стен. С. 77, 79-80).

Тем не менее, сам Розанов, уже работая учителем в Елецкой гимназии, очевидно, вел себя в соответствии с формализмом строгих правил насаждения православного вероучения, а потому воспринимался учащимися как типичный представитель той школьной казуистики, которая, по мнению гимназистов, ведет к обману. В этом отношении примечательны в «Кащеевой цепи» размышления о религии гимназистов Алпатова и Несговорова, причем последний прямо говорит об учителях, что «в бога они верят гораздо меньше, чем мы с тобой.

– Тогда все обман?

– Еще бы!

– Я сам это подозревал. Но неужели и Козел не верит?» (Пришвин М.М. Кащеева цепь // Собр. соч.: В 8 т. Т. 2. М., 1982. С. 90).

Сама интонация недоуменного вопроса Михаила свидетельствует об особо доверительном его отношении к любимому учителю, тем более, что юный гимназист не раз видел, как он, «самый умный, и то, бывает, ни с того ни с сего мелко-мелко перекрестится, и Алпатов узнает в этих крестиках свое детское…» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 90). Так Пришвин сталкивается с главной темой всей жизни Розанова – темой отрицания и поиска Бога истинной религии. Но если Курымушка сначала даже обижается на Розанова и тех педагогов, для которых «они считаются маленькими в гимназии и их обманывают богом», то вскоре задумывается: «”Кто же виноват в этом страшном преступлении?” <…> “Козел виноват!” – сказал он себе.

За Козлом были, конечно, и другие виноваты, но самый близкий, видимый, конечно, Козел-мечтатель» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 91).

Данная характеристика Розанова в «Кащеевой цепи», несомненно, выражала противоречивое отношение учеников гимназии к Розанову как ненавистному учителю и одновременно как незаурядной личности. Если, с одной стороны, большинство видели в нем только лишь капризно-строгого и подчас даже вероломно-жесткого преподавателя, что и отражалось в смысловом значении прочно закрепившегося за ним прозвища «Козел», то некоторым гимназистам, как Михаилу Алпатову, прославившемуся на весь Елец своим знаменитым «бегством в Азию», Розанов открывался и с других – личностно-человеческих – сторон.

В пришвиноведении существуют разные объяснения розановской клички. Если в советскую эпоху преобладал вульгарно-социологический акцент на классовую ущербность дореволюционных педагогов: «Козел <…> ясен уже своим звериным прозвищем, подчеркивающим животную тупость, педантизм, отсутствие подлинно человеческого в воспитателях царской гимназии» (Хайлов А.Н. Михаил Пришвин. Творческий путь. М.-Л., 1960. С. 65), то в постсоветский период можно встретить как социологическую, так и фрейдистскую интерпретацию: «Розанов в романе – Козел, олицетворение плена, зла, несвободы, пережитого в публичном доме <…> первый неудачный опыт героя в публичном доме оказывается, несомненно, связанным с Козлом; Василий Розанов, его прототип, первый открыто обозначил эротическую тему в русской литературе и общественной мысли, легализовал ее» (Варламов А.Н. Пришвин. М., 2003. С. 31). О методологической несостоятельности этих точек зрения, пытающихся объяснить, почему же Розанову гимназисты дали кличку «Козел», говорит то, что в их основании лежит допущение, будто бы ученики (по сути еще дети) руководствовались в выборе прозвищ для своих наставников то партийно-классовым подходом, то пытались не только социально, но и психоаналитически осмыслить противоречивую розановскую натуру, якобы сумев проницательно разглядеть его некую похотливость и предвосхитить оценку творческого вклада своего педагога в русскую литературу и общественную мысль России. На самом деле истинные причины рождения кличек или прозвищ в данном случае были, конечно же, на морально-бытовом уровне отношений, и об этом мы скажем далее.

Как раз такой пример привлекательности романтической и мечтательной натуры Розанова, которая, может быть, на какое-то время смягчала настороженно-враждебное отношение к нему большинства гимназистов, Пришвин приводит в романе, описывая один из тех навсегда запоминающихся для учеников моментов, когда от казенно-обязательной рутины преподавания учитель переходит к действительно волновавшим их воображение вопросам: «Козел увлекся, забылся и стал рассказывать о тайнах Азии, что там находится колыбель человеческого рода, исторические ворота, через которые проходили все народы. Неузнаваем был Козел…» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 71).

Действительно, по своей художественной натуре Розанов принципиально не мог быть «исполнителем», мировоззренчески и психологически не мог находиться в сковывающих свободу мысли рамках какой-либо формы или системы, будь то гимназическая, политическая, философская или еще какая-либо иная строго обязательная программа. И в те редкие моменты, когда кто-то из учеников своими ответами позволял ему выскользнуть из сковывающих творческий разум рамок обязательной схемы урока, Розанов буквально преображался из неприятного и строгого учителя – «Козла» – в мудрого наставника-единомышленника, умеющего не только вызвать интерес к преподаваемой им науке, но и заразить стремлением к еще не раскрытым тайнам: «Вот вам пример, – сказал он одобрительно Курымушке, – как нужно учить географию. Вы занимайтесь, как он, вообразите себе, будто путешествуете, вам все ново вокруг в неизвестной стране, вы открываете, и будет всегда интересно» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 71).

На всю жизнь запомнится Пришвину эта похвала именно потому, что была она не столько за выученный урок, сколько за его творческо-фантазийную попытку как бы «путешествовать с Майн-Ридом. Долго он провозился над этим приятным занятием и сам даже не знал, выучил он урок или не выучил», а затем совсем даже «не серьезно, а из озорства стал рассказывать про Америку какую-то смесь Майн-Рида и учебника». И оказалось, что именно этот романтический, так соответствовавший творческому мышлению Розанова, подход к учебному материалу более всего понравился учителю: «Ты, брат, молодец <…> Знаешь, – продолжал Козел, – из тебя что-то выйдет <…> будешь знаменитым путешественником. Садись. Очень хорошо.

И поставил пять» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 68-69).

В самом деле, в такие редкие моменты счастливы были как учитель и ученик, так и весь гимназический класс, радующийся удаче, неожиданно выпавшей их товарищу. Для Курымушки похвала эта была тем более ценна, что исходила от человека, про которого в гимназии говорили, что из всех он «самый ученый: у него есть своя книга.

– Про Америку?

– Нет, какая-то о понимании, и так, что никто не понимает…» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 68).

Само собой разумеется, что после такой публичной похвалы, вновь прославившей Михаила на всю гимназию, поистине смертельным оскорблением станут сказанные в присутствии всего класса и по какому-то совершенно незначительному поводу, как считал юный гимназист, пренебрежительные слова Розанова: «Ты был такой интересный мальчик, когда собирался уехать в Азию, прошло четыре года, и теперь ты весь ломаешься: какой-то танцор! <…> Пошел на место, ломака, из тебя ничего не выйдет» (Пришвин М.М. Кащеева цепь. С. 88). Отметим, что в данном тексте автор через слова Розанова (незадолго до исключения Пришвина – ученика 4 класса из гимназии в марте 1889 г.) четко указывает на действительную дату «побега в Азию» – 1885 год.

Для Пришвина, с детских лет отличавшегося духовной чуткостью, склонностью к саморефлексии и повышенным самомнением, это публично высказанное мнение о его личностном ничтожестве многие и многие годы переживалось как самая большая жизненная обида, что, безусловно, сказалось в дальнейшем на изображении розановского образа в художественных произведениях писателя. Тем не менее, необходимо подчеркнуть, что драматические события изгнания Пришвина из гимназии, связанные с именем Розанова, были необоснованно искажены пришвиноведением соцреалистического периода, которое старалось оправдать советского писателя Пришвина и очернить «реакционного мракобеса и монархиста» Розанова. В значительной мере этому способствовали и пришвинские подцензурные произведения, особенно автобиографическая «Кащеева цепь», рисующая негативно-карикатурный образ Розанова как ненавистного учителя-«Козла».

Если же взглянуть объективно, то в действительности все события, касающиеся исключения будущего писателя из гимназии, отнюдь не столь однозначно были связаны со злой волей Розанова. Факты свидетельствуют, что учился Михаил Пришвин крайне плохо и за шесть лет пребывания в гимназии дошел лишь до четвертого класса. Конечно, первые неуспехи еще можно так или иначе объяснить сложностью обучения в классической гимназии, из-за чего он заканчивает 1883-1884 учебный год с двойками по латыни, математике, чистописанию и заключением Педагогического совета: оставить в 1-а классе на второй год как ученика «безнадежного (по малоспособности)». Эти сведения из гимназических документов о Пришвине, хранятся в Липецком областном архиве (см.: Мамонтов О.Н. Новые материалы к биографии М.М. Пришвина. С. 175-185). Интересно, что тем же постановлением Педсовета от 24 мая 1884 года на второй год в 3-б классе был оставлен и другой будущий корифей русской литературы Иван Бунин, соученик Михаила Пришвина по Елецкой гимназии.

В третьем классе Пришвин вновь остается на второй год, но теперь уже по причине неудовлетворительной отметки за географию по итогам 1886-1887 учебного года. С переводом Розанова в Елецкую гимназию в августе 1887 года и неожиданно похвальной его оценкой знаменитого побега гимназистов «в Азию» Михаил вроде бы «берется за ум» и успешно переходит в четвертый класс. Однако в 1888-1889 учебном году его успеваемость вновь резко снижается: из семи предметов, внесенных в ведомость, только по Закону Божьему стоят «четверки» за три четверти. По другим предметам «двойки» перемежаются с «тройками», а по французскому языку и по особо интересующей нас географии, которую вел Розанов, сплошные «неуды». Вполне очевидно, что достигший шестнадцатилетнего возраста гимназист вновь должен был стать второгодником. При этом испортившиеся его отношения с Розановым (судя по сплошным «двойкам» по географии в течение всего учебного года) играли на фоне общей неуспеваемости роль лишь весьма косвенную.

 

Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Контекст. Постоянная ссылка.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>