К поиску вятичской топонимии в елецкой округе

 В свете приведённых данных о мощном пласте черниговских названий в Елецкой округе возникает вопрос о наличии здесь и вятичской топонимии.

Имела ли она место? И если да, то могла ли она исчезнуть бесследно? Ответ на эти вопросы мы связываем с вопросами о распространении вятичей и их дальнейшей судьбе после черниговского завоевания, о присутствии вятичей как на будущей Елецкой земле, достаточно долгом и представительном, так уже и в её составе, в процессе драматичных и возможно даже трагичных взаимодействий прежней и новой групп населения.

В связи с изложенным, нам представляется небезынтересным рассуждение М.А. Стаховича, открывающее, на наш взгляд, возможности обнаружения вятичских топонимов в нашей округе.

М.А. Стахович отмечает: «есть место в летописи, при повествовании о житии Св. Бориса и Глеба, во время княжения Святополка в 1015 году, в котором имена, переиначенные по различным спискам….примечательны для знающего местные названия в Елецком уезде, именно: имена Путша, Талец, Еливец и Ляшко, а в другом списке вместо Еливец стоит Елец. Не столько бы важно было бы переиначение последнего имени, как стоящее рядом с ним Талец, потому что в Елецком уезде есть село Талец, прежде бывший острог…

Приводимое мною указание, составляя, без сомнения, интерес одного исторического любопытства, показывает вместе с тем древность исторических имён местности, мною описываемой, ещё на сто лет далее исторического указания о Ельце, возводя их к первоначальным временам Русской бытописательной истории…» (см.: Стахович М.А. История, этнография и статистика Елецкого уезда // Елецкие корни. – Елец, 1996. – С.23).

В свете данных, приводимых Т.В. Красновой и рядом других авторов (Е. Болховитинов, А.И. Бунин, В.П. Загоровский, Г.Л. Щеулина, С.А. Попов) о древнерусской и именно черниговской по происхождению топонимике Елецкой округи (Краснова Т.В. Начальная летопись Елецкой земли (филологическая реконструкция). – Елец, 2011; Краснова Т.В. Древнерусская топонимия Елецкой земли: Монография. – Елец, 2004), а также об этимологии топонима «Талец» (там же. – С. 88-95), становится очевидным, что топоним Елец никак не мог быть на этой территории ранее 1081 года. Действительно неубедительной выглядит и гипотеза М.А. Стаховича о связи антропонима и топонима «Талец» (там же. – С. 93). Но при этом остаётся неясным является ли корень «таль» – «заложник» (там же. – С. 92) привнесённым сюда черниговскими переселенцами, либо общим и для вятичей, и для черниговцев, либо он мог быть исходно вятичским, обозначая, помимо произносимого своего значения, ещё и вынесенную на передний край обороны воинскую заставу или сторож, как это и имело место в случае с Талецким острожком.

Острожек этот первым встречал угрозы с востока и северо-востока, в частности, от мордвы и муромы, нападавших и со стороны будущего Данкова (Старого Донкова), где всегда был перелаз через Дон. Освоили этот перелаз и половцы, нападавшие на Елецкие земли благодаря этому не только с востока, юга и юго-востока, но и с севера и северо-востока. Возможны были такие восточные угрозы и от мордовских племён, и от Муромских князей древнерусского государства, стремящегося ввести вятичей в его состав как данников, рядоположенных с другими восточнославянскими и неславянскими племенами. Вятичское происхождение топонима «Талец» не кажется нам невероятным и потому, что, во-первых, Талец, в отличие от многих иных топонимов округи, по-видимому, не имеет черниговских соответствий, а значит, может рассматриваться не как привнесённый, но как исходный для этой территории, то есть вятичский. Во-вторых, воинские приёмы приграничных и обложенных со всех сторон вятичей вполне могли требовать именно таких сторож. Путь «сквозь вятичи» (1066 год) был непростым не только для Владимира Мономаха (Поучение Владимира Мономаха // Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века. – М., 1978. – С. 402 – 403), только с помощью древнерусских переселенцев и покорившего в 1081 – 1082 году воинственных вятичей. Не был он простым и для былинного богатыря Ильи Муромца, как известно, именно среди земель вятичей соловьёв-разбойников проложившего «короткую» и «прямоезжую дорогу» к Чернигову и Киеву.

Вероятно, по ещё вятичским засекам вдоль Быстрой Сосны (текущей в широтном направлении с запада на восток, от района близкого к Чернигову и Киеву), представляющих, действительно, самый короткий путь к древнерусским центрам из муромских лесов, и проходила эта богатырская дорога.

Для защиты от всех ищущих её, и, таким образом, стремящихся нарушить границы вятичей, и могли быть построены самые разные укрепления, в том числе и на передовых рубежах вятичской обороны, где в случае внезапного нападения эти укрепления именно как заложники и оставались в руках нападающих. Значение «заложник» по отношению к острожку «Талец» оправдывается, таким образом, не только его корневой основой, но и его восточно отнесённым положением от крепости Ельца (может быть, прежнего и ныне безымянного города вятичского князя Ходоты или сына его?), то есть, фактически, на передний край угроз с востока (откуда и могли нападать, и нападали из-за трёх Воронежей и хазары, и мордва, и мурома, и печенеги, и половцы). Таким образом, населённый пункт Талец, вне зависимости от того был ли в языке вятичей соответствующий корень и термин, не только именовался, но и, действительно, был настоящим заложником для всякого нападающего на будущие елецкие пределы. Талец, вынесенный как заложник на восток, ближе к мордве и муроме, мог служить и сторожевым пунктом и заставой вятичей в процессе их противостояния с соседями. Воинственность и этих соседей, и самих вятичей, позднее других славян пришедших под руку киевских князей, подаёт к такому предположению достаточно оснований. Ту же сторожевую функцию этот пункт мог выполнять и для новых поселенцев Елецкой округи (черниговских, новгород-северских, муромских и иных, пришедших с Владимиром Мономахом), принявших от вятичей эстафету их противостояния с мордвой, половцами, печенегами, а затем и с татарами.

Подтверждает такую возможность и Повесть временных лет:  «…В год 6611 (1103) бился Ярослав с мордвою месяца марта в 4-й день, и побежден был Ярослав…». Межевые споры и воинские столкновения на довольно прозрачных (при всей их чёткости) ландшафтных границах этого края составили всю последующую его историю. Очевидно, что могли быть такие столкновения и в племенной период развития этой земли, соседствующей на северо-востоке, востоке, юго-востоке и юге с неславянскими и враждебными ей племенами (хазары, торки, чёрные клобуки, берендеи, печенеги, половцы).

В пользу, высказанной версии, говорит и тот факт, что, как свидетельствует Т.В. Краснова, приведённые М.А. Стаховичем, имена «не являются христианскими» (Краснова Т.В. Древнерусская… – С. 92). Поэтому для язычников-вятичей термин «Талец» (с явно нехристианским содержанием его корневого значения) мог быть вполне нормален и ничему в их культуре не противоречить, чего нельзя сказать о христианах-черниговцах, назвавших основанный (а, возможно, просто занятый и переименованный) ими город по имени первой русской иконы и одного из первых в России монастырей, принесших сюда герб Мономахов, весь проникнутый христианской символикой.

Если высказанное предположение о вятичской этимологии топонима «Талец» верно, то «первоначальные времена Русской бытописательной истории» могут, по слову М.А. Стаховича, действительно, оказаться более чем на сто лет «далее исторического указания о Ельце» и даже более чем на сто.

Талец же в этом случае следует признать, возможно, ещё вятичским топонимом и одним из древнейших населённых пунктов округи, который даже в период её активного черниговского заселения не только сохранился как один из элементов её ещё племенной обороны, но и до сего дня сохранил своё воинское, языческое и, возможно, именно вятичское имя. Данное обстоятельство, если оно подтвердится, на наш взгляд, может свидетельствовать и о том, что интеграция вятичей в Киевское государство была, в целом, успешной, что не только черниговские, но и ещё более древние – вятичские – топонимы использовались здесь и в прямых, и в переносных их значениях.

Отрицательный ответ на вопрос о наличии в Елецкой округе вятичской топонимии ставит вопросы о том, когда, почему и как она исчезла?

Ставит такой отрицательный ответ и вопросы о том, не была ли черниговская колонизация заселением почти пустых и приграничных мест Верхнего и Среднего Дона (чем и объясняются поставленные здесь города)? Либо тотальным (как прямым, так и «культурным») геноцидом вятичей со стороны захватчиков?

По крайней мере, именно так и могли восприниматься вятичами как властные притязания Киева, так и его церковно-миссионерская практика. Могла быть такая колонизация и попыткой охватить вятичский регион по Оке с юга (уже охваченного древнерусским государством с запада, юго-запада, севера и северо-востока), с целью предотвращения возможностей к дальнейшей независимости вятичей, имеющих своих князей и не только не хотевших платить дань, но и старательно уходящих от иноплемённой власти.

Последние обстоятельства могли привести также и к массовой миграции вятичей и именно к её продолжению уже и в сторону Нижнего Дона, как очередной их попытке и впредь избегать властных притязаний Киева, уже не раз к тому времени состоявшихся и на Оке, и на Верхнем и Среднем Дону.

Так как восточные пределы этой округи были уже заняты мордовскими племенами, то после захвата древнерусскими войсками Верхнего и Среднего Подонья мигрировать вятичи могли только в степь, на Нижний Дон и реки его бассейна, где они и могли стать либо их славянским населением (что, на наш взгляд, и произошло), либо этнографическим материалом для других этносов «Дикого поля» (аланов, казаков, черкасов?), что, вероятно, также имело место. (См. об этом, например: Дулимов Е.И., Цечоев В.К. Племенная принадлежность и этническое развитие славян на Дону VIII – начала XII вв. // Е.И. Дулимов, В.К. Цечоев. Славяне средневекового Дона. Ростов-на-Дону: Ростиздат, 2001; Цечоев В.К. Славяне на Дону по письменным и археологическим источникам. // Донской юридический институт. Ученые записки. Т. 12. – Ростов-на-Дону, 1999).

Учитывая возможный конкурентный характер отношений союзов «Русь» и «Вятичи» (см.: Рыбаков Б.А. Мир истории: начальные века русской истории. М., 1987. – С. 69), могла быть вызвана миграция вятичей (равно как и действия Мономаха и иных киевских князей по отношению к вятичам) и конкуренцией этих союзов за перспективные торговые пути. Очевидно, что первоначально проходила такая конкуренция за пути по Оке и Волге, а затем и за пути по Дону (см.: Смокотина Д.В. Вантит – город вятичей // Вестник Томского гос. ун-та / История. 2008. №1(2)). Попытки контроля над торговыми путями «из варяг в греки», «из славян в арабы», «из славян в персы», из Китая в Византию (так называемый «великий шёлковый путь») составляли чуть ли не основную цель многих государственных инициатив в Евразии, исходили ли они от хазар или от князей-Рюриковичей (ПВЛ, год 862. См. также: Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. – М., 1990).

Приведённые обстоятельства в своей совокупности могут объяснить слабую представленность или даже отсутствие (?) вятичской топонимии в Верхнем и Среднем Подонье. Противоречат этому возможному (исходному или итоговому) отсутствию вятичей и их топонимии на рассматриваемой территории, во-первых, былины об Илье Муромце, и особенно их сюжет о «короткой» или «прямоезжей дороге» по землям вятичей, которая на «тридцать лет» «заколодела, замуравела». А ранее, следовательно, она была проезжей? Поэтому, не конкретное ли время заселения окскими вятичами округи Дона так обозначено, равно как и довольно незначительный срок их пребывания здесь до черниговского вторжения, не позволившего в достаточной степени закрепить вятичские названия?

Географический анализ этих данных показывает, что единственным действительно коротким путём для Ильи Муромца из села Карачарова (равно как и обратный путь из Киева и Чернигова к Ростову и Мурому) мог быть путь не по Оке, её берегам или по водоразделу этой реки с Десной (этот путь, напротив, был кружным, по чрезвычайно широкой дуге обходящим основные поселения вятичей и их древнейший массив), но именно по берегам текущей в широтном направлении Быстрой Сосны (а в зимнее время и по ней самой). Правда в былине есть указания на «Брынские леса». А на карте мы можем найти речку Брынь, впадающую в реку Жиздру – приток Оки, где есть село Брынь. Но леса эти столь обширны, что вполне могли простираться от Козельска и Мценска (ближайших к селу Брынь городов) к району современных Лебедяни, Данкова и Ельца, то есть, до лесистых пределов Верхнего Дона, в том числе и на реках Красивая Меча и Быстрая Сосна, сохраняя при этом названия Брынские для всех исходно не донских жителей (не следует исключать и условность былинных названий, данных к тому же не насельниками этих мест, но путешествующими по ним).

Во-вторых, противоречит этой гипотезе и «Поучение» Владимира Мономаха, прямо говорящее о покорении земель вятичей как основной цели его похода (а маршрут Владимира Мономаха именно к Верхнему Дону нам теперь нам известен, см.: Краснова Т.В. Краснова Т.В. Начальная летопись Елецкой земли (филологическая реконструкция). Елец, 2011.– С. 237 – 266).

Противоречат такой гипотезе и не раз отмеченные специфические – вятичские – особенности говора ельчан, сохранившиеся и до ныне  См.: Стахович М.А. История, этнография и статистика Елецкого уезда // Елецкие корни. – Елец, 1996. – С.40 – 41; Ридингер Н.А. Материалы для истории и статистики г. Ельца. – Елец, 1993. – С.19).

Противоречат гипотезе об отсутствии или незначительности вятичей на Верхнем, Среднем и даже Нижнем Подонье и уже не раз состоявшиеся археологические находки здесь именно вятичских поселений (Москаленко А.Н. О возникновении древнерусских поселений на Дону // Вопросы истории славян. Воронеж, 1966. Вып. 2. – C. 114–144; Винников А.З., Пряхин А.Д. Археология и история юго-востока Руси. Донские славяне и их место в восточно-славянском мире конца I – начала II тысячелетия н.э. // Российская Археология, 1995, № 4. – С. 228 – 229; Гоняный М., Недошивина Н. К вопросу о вятичах на верхнем Дону. «Советская археология», № 1, 1991). Первые археологические работы на донских славянских поселениях и памятниках, обнаруживших, в частности, свидетельства характерных для вятичей трупосожжений, были проведены ещё в 1905 году А.А. Спицыным (Спицын А.А. Отчет Археологической комиссии за 1905 г. СПб., 1908. – С. 83-84). Продолжены эти работы были в 1928-1929 годах, когда П.П. Ефименко были исследованы Большое и Малое Боршевские городища и могильник на Дону, городище Кузнецовское и Михайловский кордон, Кузнецовский и Лысогорский могильники на Воронеже (Ефименко П.П., Третьяков П.Н. Древнерусские поселения на Дону. Материалы и исследования по археологии СССР – МИА (8), М.-Л.,1948. – С. 79-91 // http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_729.htm).

Таким образом, совокупность только указанных данных не позволяют как-либо однозначно утверждать отсутствие вятичей на Дону, в том числе и после освоения этих пределов древнерусским населением времён Мономаха.

Тем не менее, вятичской топонимии, сопоставимой по объёму с черниговской (а также с позднейшей), в нашей округе пока не обнаружено.

Слово вечно, если живы его носители. Отсутствие слова означает либо миграцию, либо культурную или даже физическую смерть его носителей.

Обнаружение же слова означает обнаружение или даже восстановление народа его носителя. Обнаружим ли мы его на Верхнем Дону или ниже по Дону и его бассейну, но в любом случае это будет означать не только реконструкцию многих забытых, но и до сего дня значимых страниц региональной, общероссийской, а возможно, и мировой истории. Будет означать это восстановление и самого российского народа, его исторической памяти и культуры.

Подчеркнём, однако, что при таком поиске также возникает вопрос о том, можно ли считать вятичскими те корни и топонимы на Елецкой земле, которые не имеют соответствий в Черниговской, Новгород-Северской и Муромской округах, ставших во времена Мономаха, истоками и для формирования её древнерусской топонимии, и для её древнерусского населения?

Таким образом, поиск и реконструкция вятичских корней и топонимов в Елецкой округе есть задача, не только сопоставимая по важности с археологическими поисками вятичей на территории Верхнего и Среднего Подонья, но и значительно превосходящая её по возможной итоговой значимости.

Так это потому, что итогом исполнения этой задачи могут стать не молчащие «гробницы, мумии и кости» (И.А. Бунин), но именно живое слово, его народ-носитель и создатель, живой или вновь оживающий в этом слове как в своём уже неуничтожимом и потому уже неускользающем инобытии.

 

Поделиться в соц. сетях

0
Эта запись опубликована в рубриках: Елецкая провинция. Постоянная ссылка.

Оставить комментарий

Почта (не публикуется) Обязательные поля помечены *

*

Вы можете использовать эти HTML теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>